Таксист из Forbes 10 - Ник Тарасов

— Понял, Ольга Николаевна. Счастливого полёта.

— И собаку в дом не пускайте, это негигиенично. Ну, вам виднее, конечно же.

Барон лежал на крыльце и на «негигиенично» даже ухом не повёл. Машина выехала, ворота поползли обратно, и я ещё постоял во дворе, слушая, как мотор уходит за поворот. Выходные я отработал, и на этом раунд закрылся. Счёт в таких историях никто не ведёт, тут можно только дотянуть до следующего приезда, а про следующий приезд она предупредила сама, ещё с лестницы.

Глава 4

Ещё с полминуты за поворотом было слышно шум колес, а потом его съела трасса, и во дворе остались мы с Бароном и остаток воскресенья. Я сел на ступеньку крыльца. Сел без всякой задачи, доски за день нагрелись, грели через джинсы, и вставать с них не хотелось.

Барон посмотрел на ворота, потом на меня, подошёл и улёгся рядом, боком к моей ноге. Вздохнул он при этом на весь двор, длинно, с подвыванием на выдохе, так у нас в гараже вздыхает Толян, когда проблемный клиент наконец уехал и можно снять перчатки.

— Да, — сказал я ему.

Он скосил на меня глаз и положил морду на лапы. Два дня пёс лежал там, где ему сказали, к столу не подходил и в дом заходил по расписанию, которое ему никто не объяснял. Сам бы я так не смог, мне и одного ужина хватило, чтобы заработать зуд между лопатками.

Плечи отпускало медленно, по сантиметру. Два дня я держал спину, а заметил это только сейчас, когда держать стало незачем. В прошлой жизни такое случалось после совета директоров: выходишь в коридор, и тело само сообщает, что четыре часа просидело на краю стула. Здесь стул был кухонный, а совет директоров состоял из одной женщины с вишнёвыми ногтями.

Думать про Ольгу Николаевну я не стал. Винтики её я видел за завтраком, когда Барон ушёл к вольеру, и больше мне туда не надо. Голова, освободившись, сама поехала в другую сторону, и сторона эта мне понравилась меньше.

Телефон в кармане был тёплый от солнца. Вчера он зазвонил у мангала, и я стоял с шампуром с рукой в кефире и слушал Ройтмана. Орлов приходил на Тверскую. Под предлогом сделки, с бумагами, всё как полагается. Только Ступино его там не интересовало. Его интересовал ноябрь.

Я тогда положил шампур на бортик и сказал себе: думать буду в понедельник. Понедельник наступал завтра, а думать я начал сегодня, на крыльце.

Орлов человек другой породы. Полковник с тридцатью годами в управлении, потом служба безопасности на двенадцать сервисов, людей он отбирал сам и учил сам, как-то у него вырвалось — «я таких вербовал». Потом он сказал «шучу», и верить этому я тогда не стал. Такие люди не шутят, они проверяют, как ты моргнёшь.

Шов он нашёл. Шов этот я знал лучше него, он лежит в любой моей бумаге, и убрать его оттуда нельзя. До ноября — Гена Петров, один человек, в ноябре — уже другой. Положи два листа рядом, и вопрос задаст себе любой клерк. Орлов положил. А раз пошёл спрашивать к Ройтману, значит, в бумагах ответа не нашёл.

Что он найдёт дальше, я прикидывал без удовольствия. Курсов не было, наследства тоже, и покровитель в учредителях у меня не числился. Человек с его выучкой перебирает эти варианты за вечер и упирается в пустоту, а пустоту такие люди терпеть не умеют, они в неё лезут руками. Ройтман сказал это своими словами: ума тут много не надо, надо только не останавливаться.

Барон под боком пошевелился. Я почесал его за ухом и подумал, что у Орлова ко мне не так много официальных дорожек, одна проходит через Романова, вторая через поставки железа. «ВентИнвест», опцион, отец со своей бумажкой и карандашом.

Отца я набрал, не вставая с крыльца.

— Гена! — Ответил он сразу, и голос был домашний, с телевизором на фоне. — Не ждал в воскресенье. Случилось что?

— Ничего не случилось. Сижу на крыльце, собаку чешу. Как ты?

— Я-то нормально. Тамара звонила. — Телевизор стал тише, он, видимо, отошёл в другую комнату. — Спрашивает, когда вы с Лерой приедете. Я говорю: Тамара, у них лето, у Леры хлопок, у Гены ангар. Она говорит: ангар стоит, а я старею. Это она про себя, заметь, и стареет она с тех пор, как я её помню.

— Передай, что приедем. Я серьёзно. Только отдохнем немного.

— От чего отдохнете?

— У нас гостья была. Два дня. Лерина мама.

Отец помолчал, потом засмеялся, негромко, в ладонь, чтобы не разносилось по квартире.

— Познакомились, значит.

— Познакомились. Она, кстати, тоже из Воронежа.

— Да ладно. — Пауза, я слышал, как он это переваривает. — Ну, Воронеж большой. Хотя Тамара бы её нашла за неделю, если б захотела.

— Лучше не надо. Двух таких Воронеж не выдержит.

— Тяжело было?

— Толян сказал, тёща как ГИБДД. Вроде не нарушал, а виноват. — Я посмотрел на ворота. — Она мне не тёща, формально. Но по ощущениям я прошёл техосмотр. Ни одного замечания вслух, и всё равно понимаешь, что диагностическую карту тебе не выдадут.

— Тамарка тебя допрашивала не мягче, — сказал он. — Ты просто тогда про Мартина Идена помнил.

— У Тамары Андреевны были вопросы. У этой — глаза. Вопросы мне, честно сказать, нравятся больше, на них хотя бы можно ответить.

Он ещё посмеялся, потом телевизор на фоне совсем пропал, и я понял, что он сел. Отец садится, когда ждёт делового разговора.

— Дмитрий, я чего звоню. Как со Ступино? Орлов не шевелится?

— Так, погоди. — Зашуршала бумага. Карандаш у него, по-моему, живёт в одном кармане с очками. — Допсоглашение подписали в среду. Первая партия узлов в пути, завод прислал подтверждение по срокам приёмки, всё письменно, как Герман Аркадьевич велел. Андрей звонил в четверг, вежливый, спросил, не нужно ли чего от оператора. Сам Вадим Сергеевич не объявлялся. Даже на обед не зовёт, а раньше звал. Ровно всё, Гена. Я даже спать стал.

— Совсем ровно?

— Совсем. А что? Ты спрашиваешь так, будто ровно — это плохо.

Я смотрел на вольер в дальнем углу двора и думал, что отец прав в формулировке. Я спрашивал