Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

хоть что-то удастся и мы помаленьку все-таки станем двигаться к Москве… Посмотрела на него уж и не знаю с какой благодарностью и удивлением: до чего же он сообразительный! И тут не растерялся. А то, что сумел договориться с мужиками-железнодорожниками, меня даже радостно как-то внутри согрело: значит, и с папой, тоже всю жизнь работающим составителем поездов, они легче сойдутся и породнятся.

Забрались мы в тендер, расположились на угле — я наподобие норки себе что-то изобразила, чтоб никто не увидел. «Железнодорожники, — сказал Витя, — строго насчет этого предупредили». Сам Витя тоже как-то прикорнул и вроде замер.

Поезд тронулся… Всюду сразу что-то залязгало, загрохотало, угольная пыль, сажа завихрились… Не заметили, как оказались в Дарнице. Слезли с тамбура, поглядели друг на дружку и только что не упали — какие мы красавцы черномазые сделались за эту короткую дорогу!.. Направились к водокачке, как когда-то в польском городишке — к озеру… Слава Богу, тут ни черепов, ни костей, вода чистая, холодная. Умылись, пообчистились, привели себя в порядок. И снова нам предстояло решать задачу со многими неизвестными: как действовать дальше? Витя мой снова то уходил, то возвращался, то добрый, то злой, через силу уставший, измотавшийся.

Он даже, как оказалось, уж и отношения выяснять с кем-то связывался, и матерился, и доказывал… А кому что докажешь? Однако офицер-патрульный, контуженный, который подходил к нам документы проверять, когда мы коротали время на старой лавке под каким-то широко растущим деревом, покачав головой, ничего не пообещав, вдруг в темную уж пору послал за нами молоденького рядового с приказанием явиться к нему. Может, не совсем точно запомнила, как все было, но в ночное время тихо, затаив дыхание, мы залезли в полупустой вагон прикрытия — это между паровозом и пассажирским составом — на случай, если поезд резко затормозит, то вагон прикрытия может и раздавить, зато едущие в вагонах первого класса важные люди могут даже и не понять, что произошло.

Витя мне тихонько, почти шепотом, рассказал, что все это значит, но если повезет, то мы таким образом доберемся до Москвы… Я плохо во все вникала, я хотела одного: поскорее бы, пусть хоть как, хоть на чем добраться до Москвы, побывать у тети Таси — и прямым ходом домой.

Не сразу, не скоро устоялось относительное спокойствие в вагоне: кто-то чего-то у кого-то требовал; пожилой мужчина прямо и резко отшивал молодых патрулей, которые вели себя, увы, без намека на вежливость или снисходительность к исстрадавшимся, усталым, израненным победителям… Патрульные отряды являлись не раз и не два — требовали, чтоб освободили вагон, что не положено, что опасно, угрожали, что стрелять будут… Затем патрули-молодцы закрыли наш вагон на тяжелую задвижку и с хохотом пошли, мол, попляшут, узнают, еще в ногах валяться, умолять станут, чтоб открыли дверь.

Наконец вроде все успокоились, все утихло и тут мой молодой муж вознамерился со мной поиграть… Сначала я старалась не только не отвечать на его ласки, но и как бы не реагировала вовсе, вроде как дремала. Муж не унимался. Я подумала-поду-мала и взяла его руку, приложила к своему разгоряченному лбу. Он отдернул руку, забеспокоился: «Простыла?» — спрашивает. Я отрицательно качаю головой. «Заболела?» — «Да нет же», — и тут не выдержала, призналась, что я же в вагоне одна женщина, а мне время от времени тоже надо бы в туалет… Я уж и не пью совсем, и почти не ем, но я больше не могу терпеть.

Я не успела договорить, объяснить, так сказать, как Витя мой снова с вопросом: «Почему об этом не сказала?» Говорю, что боялась отстать от поезда и еще боялась автоматчиков…

— Да ведь я же железнодорожник! — почти со стоном заговорил Витя. — Я же правила движения знаю. Когда горит красный… Может, я тебя загорожу шинелью, и ты в притворе дверей пристроишься?..

— Нет, не беспокойся, я еще потерплю. Ты только пока ко мне не прикасайся, пожалуйста, и не обижайся, не сердись на меня.

Витя укутал меня чем мог, утешил как мог и устроился у приоткрытой двери, на сквозняке, чтоб не заснуть, чтоб станцию не прозевать. За вагоном разговор послышался. Витя мой к двери с просьбой, чтоб отперли вагон, что говнюки-патрулики от нечего делать развлекаются… И что-то еще говорил тому смазчику или осмотрщику вагонов. Тот каким-то своим инструментом стронул тяжелую задвижку с места и откатил до отказа. И тут подхватил меня молодой и такой смекалистый мой муж, ссадил на землю и велел бегом бежать — показал куда — паровоз еще только отцепляют на заправку, а без паровоза мы же никуда…

— Беги, не беспокойся! Я тут ждать буду.

Потом рассказывал как раскинув руки, говорил хлынувшим из вагона, натерпевшимся мужикам, чтоб шли в ту сторону, что сюда нельзя! И мужики, говорит, не разбирались, в чем дело, не теряли времени и, на ходу изготавливаясь, впробеги, на полусогнутых, как говорится, двинули куда подальше…

Когда все обошлось, когда сделалось легче и даже веселее, я вспомнила и рассказала мужу, как мы вот так же ехали на Украинский фронт. Поезд то идет, то стоит, то опять пойдет… Пытались некоторые приноравливаться в дверь, да не дело это. Зато когда показалась вдали станционная будка, а может, небольшой вокзал, и от семафора, закрытого на время, шла автоблокировка — провода, натянутые над землей на высоте полуметра, может и того меньше, — одна из наших девчонок рванула впереди всех и, не разглядев ту автоблокировку, запнулась за нее и метра три, если не больше, прокатилась по инерции вперед и не сразу поднялась. А когда поднялась — ох, Господи! — рот рукой зажат и сквозь пальцы кровь сочится: Гутя сломала зубы, а другой рукою собрала в горсти перед платья, пыталась скрыть мокрое пятно…

В Москву мы приехали, помнится, к вечеру и сразу же направились в метро. Я с легоньким вещмешком Витиным, а Витя с моим чемоданом, который и чемоданом-то назвать едва ли можно. Спустились к поездам, завидев в темном далеком тоннеле фары электропоезда, выбрали место, где поменьше народу, остановились, ждем. Я вроде рассказывала Вите, что любимая моя тетушка Тася живет на квартире в Загорске, на Запрудной или на Надпрудной улице, перед домом в палисаднике рябины и черемухи… И еще я была совершенно уверена, что мой Витя, такой удалой и смышленый, значит и расторопный — электропоезд стоит одну-две минуты, и люди спешат: одни, чтоб выйти из вагона, другие, чтоб успеть войти… Юркнула я в вагон быстро —