Развод по приказу. Измена по любви - Виолетта Весна

Я кивнула.

— А вы?

— Сегодня уже дал предварительные. Завтра официально, с адвокатом.

— Вам нужен адвокат.

— Рахманов назначил служебного.

Я повернулась к нему.

— Служебного?

Он понял по голосу, что фраза мне не понравилась.

— Таисия.

— Нет. После всего вы правда собираетесь доверить свою защиту человеку, которого назначит система?

— Не вся система — Горицкий.

— Но она очень старалась.

Он остановился на красном свете и посмотрел на меня.

— Милана уже написала мне, что берет дело под контроль.

Я моргнула.

— Когда?

— Десять минут назад. Сообщение было коротким и угрожающим.

— Это похоже на нее.

— Она написала: «Майор, не делайте юридической глупости, пока я ем».

Я впервые за день рассмеялась.

Не громко. Смех вышел усталым, почти сорванным, но настоящим. Ренат смотрел на меня секунду дольше, чем требовала дорога, потом свет сменился, и он снова поехал.

В этой маленькой вспышке обычной жизни стало вдруг невыносимо ясно: мы живы.

Никита — нет.

Эмиль и Лариса живы. Агата жива. Владислав жив и впервые не прячется за формулировками. Ренат рядом, с красными следами от наручников и лицом человека, который готов был подписать себе приговор, но не мне ложь.

А я жива.

Не та, что вчера вышла из дома с чемоданом. Другая. Уставшая, с содранной ладонью, разбитым телефоном и странной свободой внутри, которая болела почти так же сильно, как потеря.

— Куда мы едем? — спросила я.

— В квартиру свидетеля. Другую.

— Старую уже засветили?

— Да.

— А эта?

— Чище.

— Опять комплимент жилью?

— Я расширяю словарь постепенно.

Мы остановились у невысокого дома с закрытым двором. Не ведомственная новостройка, не безликая коробка, а старый кирпичный дом с аркой, маленькими балконами и тусклым светом в окнах. На первом этаже была пекарня, уже закрытая, но возле двери все еще пахло хлебом.

Квартира оказалась на четвертом этаже.

Две комнаты, кухня, узкий коридор, старый паркет, чистые шторы. Здесь было меньше служебной пустоты, чем в прошлой квартире. На полке стояли книги без обложек, на подоконнике — сухой цветок в глиняном горшке, на кухне — чайник и банка с сахаром. Видимо, здесь кто-то когда-то жил по-настоящему, а потом место стало безопасным адресом.

Ренат проверил окна, замки, балкон.

Я прошла на кухню и включила свет.

Лампа под потолком мигнула, потом загорелась ровно. Желтый круг лег на стол, на две кружки, на старую трещину в плитке возле раковины.

— Есть чай, — сказала я, открывая шкаф.

— Я могу.

— Можете что?

— Сделать чай.

— Ренат, если вы сейчас попытаетесь спасти меня от чайника, я начну подозревать, что вы безнадежны.

Он остановился у двери кухни.

— Тогда я постою здесь и буду опасно не вмешиваться.

— Отличный план.

Мы пили чай молча.

Не потому, что нечего было сказать. Слишком много. Просто слова стояли внутри плотной очередью, и ни одно не хотело быть первым.

Я смотрела на его запястья.

Он заметил, но не спрятал руки.

— Завтра врач посмотрит, — сказал он.

— Я не об этом.

— О чем?

— О том, что вы могли подписать. Выйти. Сохранить себе хотя бы часть жизни.

Он поставил кружку.

— Не мог.

— Могли физически.

— Физически — да.

— И все равно не могли?

— Да.

Я опустила взгляд на чай. На поверхности плавал тонкий кружок лимона.

— Почему?

Он не ответил сразу. Я уже знала: не потому, что ищет красивую фразу. Потому что не любит отдавать словам больше, чем может выдержать правда.

— Когда меня привезли в блок, мне дали понять, что все можно закончить быстро. Я подписываю объяснение, где вы — эмоционально нестабильная свидетельница, Аксенов — человек, который прикрывает ошибки, я — отстраненный майор с личной обидой и личным интересом. Горицкий остается не обвиняемым, а арбитром. Никиту снова записывают травмированным. Группу — виноватой. Удобный круг.

— А вы?

— А я выхожу. Возможно, теряю должность, но не свободу.

— И все равно нет.