Самая опасная книга: Как «Улисс» Джойса навсегда изменил литературу - Кевин Бирмингем

href="ch2-1465.xhtml#id434">[1465] – дни веселых плясок подходили к концу. Социальная и литературная изоляция сопровождались еще более мучительной изоляцией, в которой ему приходилось жить все 1920-е годы: зрение стремительно падало.

Болезненные процессы – глаукомы, катаракты, помутнения роговицы, операции – все это могло сблизить его с другими, на деле же из-за этих чудовищных испытаний между ним и остальным человечеством разверзлась пропасть. Надвигающаяся слепота лишь подкрепляла его статус знаменитости, с которым он так плохо справлялся. Репортеры регулярно приходили за новостями о состоянии зрения господина Джойса, он прославился тем, что ходил по улицам с черными послеоперационными повязками на глазах – как пират-неудачник, застрявший на парижском берегу. Демонстрация слепоты стала еще одним способом скрываться от окружающих. Впервые он надел повязку в ноябре 1922 года, не после операции, а чтобы прикрыть бельмо на зрачке[1466]. Это тоже была своего рода цензура.

В апреле 1923 года, после месяцев непредсказуемых улучшений и ухудшений, Джойс наконец с большим опозданием лег на операцию. В последующие годы эта хирургическая процедура станет, по сути, рутинной. Сестра Пюар, ассистентка доктора Борша, оттягивала вниз нижнее веко, обнажая сетку взбухших сосудов[1467]. Смачивала глаз анестетиком[1468], дожидалась онемения, вводила пару капель скополамина – более мощного аналога атропина[1469]. Закрывала глаз, досуха протирала ватным тампоном. Через пятнадцать минут мышцы зрачка расслаблялись. Через пару часов зрение расфокусировалось. После этой подготовки доктор Борш брал в толстые пальцы ручку ланцета и надрезал пациенту роговицу. Тут же вытаскивал ланцет, чтобы радужка не прилипла к металлу и не вылезла через разрез вслед за лезвием. Длина разреза составляла три-четыре миллиметра.

Доктор Борш просил передать ему пинцет для радужки с зубьями, загнутыми назад, и вводил его в разрез[1470]. Зубчики впивались в радужку по краям обездвиженного зрачка, врач вытаскивал внутренний круглый край наружу. Сестра Пюар передавала ему ножницы для радужки. Он пододвигал их в сомкнутом виде к пинцету и вставлял в разрез, стараясь при этом его не расширить. Двумя движениями отрезал кусочек внутреннего края радужки и вытаскивал наружу. То, что оставалось от радужки, формировало новый зрачок Джойса. После этого доктор Борш вводил крюк в заднюю камеру глазного яблока и медленно, тщательно отделял радужку там, где она прилипла к хрусталику[1471]. Случалось, что ткань тут же прилипала обратно.

Иридэктомия считалась самой сложной областью хирургии[1472], а случай Джойса был особенно сложным. Первую операцию доктор Борш провел в апреле 1923 года, после того как Джойс перенес девятый приступ ирита в левом глазу[1473]. В 1924 году он же сделал еще две операции: полную иридэктомию в июне и удаление катаракты в ноябре[1474]. В 1930-м Джойсу назначили двенадцатую операцию[1475].

Ирит вызывал множество сопутствующих проблем: глаукому, спайки, катаракту, конъюнктивит, эписклерит и блефарит[1476]. Сетчатка атрофировалась[1477]. Происходили глазные кровотечения, иссушалось стекловидное тело[1478]. В 1924-м Джойс сказал Сильвии Бич, что, по его ощущениям, зрение «медленно подходит к концу»[1479] – и это не было преувеличением. Очень многие из тех, кто носит очки, привыкли, что в них стоят плюсовые или минусовые стекла силой в две-три диоптрии. В 1917 году Джойс носил очки + 6,5[1480]. В 1932-м – +17[1481]. Он не был близорук. Речь шла о дальнозоркости – сильнее всего глаза напрягались при чтении и письме.

Но даже столь сильная дальнозоркость была лишь частью проблемы. Самое худшее заключалось в том, что из-за деформации зрачка повышалась вероятность закрытоугольной глаукомы – после каждого приступа поле зрения сужалось до еще более узкого и темного туннеля, а бельма, формировавшиеся при выделении жидкости, превращали людей и предметы в конце этого туннеля в тени, плавающие в молочной дымке. Операции по удалению бельм, катаракт и предотвращению глаукомической слепоты (при этом отрезали кусочки радужной оболочки, формировали искусственный зрачок, корректировали хрусталик) влияли на зрение и иным образом[1482]. Несмотря на тяжелейшие операции и очень сильные очки, Джойс видел лишь расплывчатую, дробную, тусклую картинку. В 1930 году в правом глазу сохранилась одна тридцатая нормального зрения. Левый, по сути, ослеп: он функционировал на одну восьмисотую или тысячную[1483]. После операций Джойс, чтобы не поддаться унынию, читал крупный шрифт в детских книжках[1484]. Удивительно, что он вообще что-то видел.

Жизнь его вошла в ритм боли и обезболивания, при этом все вокруг выдвигали собственные теории относительно его неотступного ирита. Мисс Уивер, наслушавшись своего врача, списывала все на его «образ жизни»[1485], особенно пьянство. Сильвия Бич считала, что ему нужно лучше питаться, побольше гулять и иногда отдыхать от семьи[1486]. В газетах писали, что Джойс слепнет из-за напряженной работы над «Улиссом»[1487]. Сам Джойс утверждал, что теряет зрение из-за погоды[1488]. Он все списывал на климат – постоянные дожди и ветры в Париже, Ницце, Цюрихе, Лондоне и Триесте – европейская погода как будто решила его угробить.

Способов лечения было не меньше, чем предполагаемых причин. Джойса мучили паровыми банями и грязевыми ванночками, присыпками, холодными и горячими компрессами[1489]. В течение месяца делали инъекции йода[1490]. Втирали в виски французский тоник «Синтол»[1491]. Один из друзей Эзры Паунда провел ему курс «эндокринного лечения»[1492] – стимуляции щитовидной железы. Несколько раз он проходил электротерапию[1493] – видимо, электроды прикрепляли к векам[1494]. Вокруг глаз ставили пиявки[1495].

Джойс пробовал самые разные лекарства – количество глазных капель просто поражает. Принимал дионин для рассасывания бельм[1496], салициловую и борную кислоту для дезинфекции глаз[1497] и сильнодействующие вещества, назначенные, чтобы унять боль от дезинфекций и глаукомы. Атропин и скополамин для расширения зрачков и борьбы со спайками. Принимал пилокарпин[1498] для снятия побочного действия атропина и скополамина – они вызывали бред и галлюцинации[1499]. В 1924 году он сообщил мисс Уивер в письме, что у него в комнате завелся призрак, поскольку предметы соскальзывают со своих мест и падают на пол[1500]. Он принимал скополамин перорально[1501] с целью успокоить нервы, хотя большие дозы вызывали противоположный эффект – эйфорию и возбуждение. В 1928 году Джойс как минимум один раз жаловался на «приступ головокружения»[1502], а однажды ночью, когда Нора пыталась остановить такси, чтобы уехать домой из бистро, он выскочил на пустынную улицу, вскинул руки и закричал: «Нет – я свободен, свободен!»[1503], а потом заплясал на полутемной мостовой, точно марионетка в руках у свихнувшегося кукловода. В 1933 году после панической атаки в поезде и целой ночи галлюцинаций он выбежал рано утром на заснеженную улицу и сообщил ехавшим с