Занимательная история Древней Церкви. От гонений к триумфу - Владимир Соколов

что Сын подобен Отцу до «неразличения», но не подобен по сущности, то есть «неподобосущен». Наконец, омиусиане, или «подобосущники» (их также называли омиями и василианами по имени их вождя Василия Анкирского), утверждали, что Сын подобосущен Отцу, то есть подобен во всем, в том числе и по сущности, но не единосущен. Отсюда оставался только один шаг до никейцев — Сын единосущен Отцу. Действительно, Афанасий Великий в конце концов уговорил омиусиан, что если Сын подобен по сущности, то и единосущен: не может же быть две абсолютно одинаковых сущности? Так позиции ариан и никейцев почти сошлись в одну точку.

Часть V

О лицах Св. Троицы. Василий Великий

В Никейском символе подчеркивалось единство Святой Троицы, но недостаточно отчетливо разъяснялось различие трех Лиц. Василий Великий исправил этот недостаток, введя понятие «триипостасности».

До него в богословии природа, сущность и ипостась означали фактически одно и то же. Поскольку природа Божества непостижима, выделить какое-то качественное различие внутри нее довольно трудно. О Лицах Святой Троицы вообще нельзя сказать ничего, кроме того, что Бог Отец не рожден, Бог Сын — рождается, а Святой Дух — исходит. Василий Великий, однако, сумел логически более четко разграничить Лица внутри одной сущности, подыскав для этого особый термин — ипостась. Свое понимание ипостаси Василий позаимствовал из неоплатонической философии Плотина, который писал, что Единое имеет одну сущность, но три ипостаси: само Единое, Ум и Душу мира, которые переходят друг в друга и отражаются одна в другой. Под ипостасью Василий Великий понимал частное и конкретное воплощение какого-то общего понятия. В письме своему брату Григорию Нисскому он писал, что если человек — это общее понятие, то Петр, Иоанн или Павел — его конкретные ипостаси.

Василий при этом считал, что ипостась нельзя отождествлять с лицом, потому что понятие «лицо» дает слишком слабое различение внутри Святой Троицы: может создаться впечатление, что одна и та же сущность просто принимает на себя в разных обстоятельствах разные «личины». Именно так утверждал еретик Савеллий, у которого «лица» свободно перетекали друг в друга и не имели самостоятельного значения, то есть сливались в одном Боге. А ипостась подчеркивает реальность каждого Лица Святой Троицы, которые не могут «перетекать» и заменять друг друга. Бог Отец никогда не проявит Себя как Сын, Дух — как Отец и т. д.

Правда, как раз такое подчеркивание самостоятельности ипостасей создавало опасность другого крена — в сторону разделения Лиц на три самодостаточные сущности, то есть появления трех Богов вместо одного. В рамках этих колебаний, собственно, и велась вся полемика вокруг Троичного догмата. Для устранения этой опасности Василий Великий вдавался в тонкие рассуждения о различии «численного» и «сущностного» понимания Бога. Из них следовало, что число «три» вводится скорее для логической ясности, потому что на самом деле внутри Бога ничего нельзя считать: сам счет уже вторичен по отношению к Богу, природа Бога превосходит всякие представления о счете, о Троичности Бога мы знаем не потому, что умеем считать и различать 1 и 3, а только потому, что об этом сказано через откровение Самого Бога в Св. Писании, где говорится, что Бог — это Отец, Сын и Св. Дух. В исчислении тварных вещей «три» есть разделение на три единицы, но в Боге это не так: Бог представляет Собой неразделенное и непостижимое «триединство», сплошное триединое бытие Божества, в отношении которого все наши определения имеют смысл только логического и психологического удобства.

Формула Василия Великого ничего, по сути, не решала — непостижимое оставалось непостижимым, — зато давала удобный терминологический аппарат, который позволял придерживаться некой умозрительной середины, где Божество могло существовать в тройственной форме, не распадаясь на три самостоятельных Лица и в то же время не сливаясь в неразличимое единство. Задача богослова состояла не в том, чтобы понять, как Бог может существовать в трех Лицах, а в том, чтобы подобрать логику и терминологию богословия к уже данной в откровении истине и сделать это наиболее убедительным и достоверным способом, который мог бы убедить всех. Формула Василия Великого не принесла ничего нового в понимание Бога, но показала, что можно достаточно ясно и логично сформулировать то внерациональное и неподвластное разуму понимание Божества, которого требовала вера.

Конечно, при желании можно было легко придраться к определениям Василия Великого, обвинив его в проповеди троебожия, — и такие обвинения действительно сразу прозвучали. Но в конечном счете эти достаточно формальные и искусственные, по его собственному признанию, рассуждения каппадокийского богослова устроили всех, поскольку нельзя было более точно определить неопределимое, как это сделал он. Триединый Бог Василия стал непостижимостью, закованной в точную логическую формулу.

Александрийцы и антиохийцы: борьба продолжается

Несторианское течение возникло как антиохийский ответ аполлинаризму. Антиохийские богословы всегда настаивали на реальности и полноценности человека во Христе. Они как огня боялись всяких александрийских аллегорий и абстрактных допущений об умалении человека в Боге, о призрачности, недостаточности его присутствия в Богочеловеке и тому подобном. То, что человек весь, целиком находится в Боге, было для них неколебимой истиной. Поэтому аполлинаризм был им глубоко чужд, как и вся манера отвлеченных рассуждений и игры понятиями вроде «сущность» или «природа». С точки зрения антиохийцев, нет природы вообще, она всегда воплощена во что-то конкретное. Нет людей вообще, есть только конкретные личности. Ипостась — это и есть природа, воплощенная в реальную живую личность. Вся природа ипостасна, то есть не витает где-то в абстракции, а представлена тем или иным конкретным лицом, Николаем или Петром. Отсюда четкий вывод: если во Христе две природы, значит, и два лица. Но — и в этом заключался нюанс, который привел к расколу, — два лица, таинственным и непостижимым образом соединенных в одно. Последнее обстоятельство (одно Лицо в Богочеловеке) антиохийцы принимали как факт, основанный на вере и предании и следующий скорей от откровения, чем от разума. Они в него верили и признавали, но из их рас-суждений это никак не следовало. Поэтому они и говорили о соединении двух природ туманно и неубедительно, в самых неясных терминах: соприкасание, соприкосновение, — зато их разделение определяли ясно и четко. Получался некоторый перегиб в пользу разделенности Бога и человека во Христе, их принципиальной разведенности: Бог,