Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Отдел боевой подготовки согласовал в четвёртом варианте и вычеркнул всё, что относилось к матчасти.

— Это не по нашей части, — сказал капитан, который вёл документ. — Я вам подпишу, а спросят с меня. И я на это не пойду.

Он сказал это, не повышая голоса, и я на четвёртой фразе перестал спорить.

Человек передо мной не отбивался от работы. Он отказывался отвечать за то, чего не мог проверить, — и требовал этого от других я сам, все эти месяцы, в каждом листе.

Инженерно-авиационная служба взяла вычеркнутое, переписала своими словами и вернула отдельным приложением, и в этом приложении не уцелело ни одной моей фразы, а осталось всё моё содержание.

Левшин сидел там же и раскладывал бумаги на три стопки, и на третий час я понял, что делает он не бумажную работу, а ту, которую я делал плохо все эти месяцы.

Он разводил не листы. Он разводил, кто за что отвечает: тактика — одному, эксплуатация — другому, обучение — третьему, и никто из троих не мог спрятаться за двумя остальными.

Третьим был подполковник из оперативного, и с ним вышло тяжелее всего, потому что возражал он не по существу.

Он прочёл проект и спросил, где тут про взаимодействие с наземными войсками.

Про взаимодействие там не говорилось вовсе, и говориться не могло: указания были о том, как истребительная группа держит строй и что делает при потере взаимной видимости.

— Значит, неполно, — сказал он.

Я объяснял минут пять и по лицу его видел, что он меня слушает и не слышит, потому что слушает не меня, а то, как это прочтётся, когда бумагу принесут ему на подпись рядом с четырьмя другими.

Выручил Левшин, и выручил способом, которого я тогда не понял и потом долго стыдился, что не понял.

Он не стал спорить. Он взял чистый лист, написал наверху: «Настоящие указания вопросов взаимодействия с наземными войсками не рассматривают», — и положил перед подполковником.

Тот прочёл, подумал и подписал.

Четвёртым был сам командующий, и видел я его одиннадцать минут.

При нас он не читал. Спросил коротко и по порядку: сколько частей это проверяло, сколько времени и что было, когда не сработало.

На первые два я ответил числами. На третьем запнулся, потому что честный ответ был «человек погиб», а ряда случаев, который можно доложить числом, за этим не стояло.

— Договаривайте.

Я договорил.

Он посмотрел на Левшина, потом на меня.

— Вот это и оставьте в тексте. Остальное можно сократить.

Руднев приехал из Горького на два дня и оба просидел с инженерной службой. На второй вечер сказал мне только: теперь по этой бумаге можно спросить; раньше было нельзя. Из приложения он вычеркнул три мои строки: все три говорили о выводах вместо наблюдений.

— Кто наблюдал — тот и записан, — сказал Руднев, не поднимая головы от бумаги. — А выводить будет тот, кто за вывод отвечает. Это не вы.

Голос был тот самый, что в сорок втором, и слова почти те же.

Спорить я не стал. Утвердили одиннадцатого августа, за подписью командующего армией, и назывались они временными указаниями по действиям истребительных групп в составе армии.

В пределах армии. Не выше. Никто и не собирался выше: наверху к тому времени собирали своё, и наше туда пошло бы одной строкой в общем донесении.

На обложке стояло: разработаны отделом боевой подготовки штаба армии.

Выше названия стоял гриф, и по этому грифу приложение с фамилиями и датами полагалось держать в штабе части и на руки не давать.

Моей фамилии на обложке не было.

Увидев обложку, я простоял над ней дольше, чем следовало, и всё искал глазами то место, куда с сорок второго года смотрел первым делом, — откуда взято и чья фамилия там стоит.

А потом я открыл приложение.

В приложении, мелким шрифтом, шли основания: откуда взято, кем и когда наблюдалось. Первым стоял октябрь сорок второго и фамилия Горелова — за девятый пункт, тот самый, который он написал и за который я потом отвечал.

Я прочёл эту строку несколько раз подряд. Считал машинально и сбился на пятом.

Дальше шли Ерохин — дважды, за поправку и за две строки, — Гришин за двух наблюдателей с промежутком, Лунин за право техника не выпустить машину и за журнальные графы. Стояли и те, кого я не вписывал: капитан из отдела боевой подготовки, чью формулировку взяли целиком, и старший инженер дивизии, чьё донесение легло в основу. Всего в приложении было двадцать девять оснований и девятнадцать фамилий.

Моей среди них тоже не было.

Я пересчитал дважды.

Восьмая фамилия в списке была мне незнакома совсем, и я спросил, чья она, и мне ответили, что человек этот погиб в апреле под Обоянью, а строка его пришла с донесением, которое до нас шло три месяца. Никто в комнате на этом не задержался, и я тоже не задержался, и только вечером понял, что за три дня в этой комнате мёртвых упомянули четырежды и голоса при этом ни разу не понизили. Отдельной строкой в конце приложения стояло, что указания вводятся в действие временно и подлежат уточнению по опыту применения, и что предложения по уточнению представляются в отдел боевой подготовки.

Строку эту вписал не я. Левшин, который её вписал, ничего мне про это не сказал.

* * *

Двенадцатого меня вызвали ещё раз, и на этот раз в комнате был человек, которого я до тех пор не видел. Он был старше меня лет на пятнадцать, в лётном, с двумя орденами, и разговаривал он не как штабной.

Он не читал мою бумагу и сразу это сказал: пока некогда.

Спросил о трёх вещах.

Первая: сколько часов у меня на новой машине. Я ответил честно: мало, и назвал число.

Вторая: летал ли я после апреля. Я сказал: один раз, двенадцатого июля, наблюдателем.

Третья: почему меня сняли с ведущих в декабре сорок второго.

Я рассказал. Рассказывал минуты три и ничего не смягчил.

Он выслушал и сказал, что это хорошо, что я не смягчил, потому что он уже знает и проверял он не факты.

Потом объяснил, зачем звал.

Инспектору по технике пилотирования полагается ездить по частям и смотреть, как летают.

Людей у него на это нет. Совсем.

— Скоро пойдём вперёд, — сказал он. — Куда и когда, я вам не