Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

Ему нужен был человек, который умеет смотреть и записывать и который при этом не приведёт с собой в чужой полк своё мнение раньше, чем посмотрит.

Ещё до этих его слов я знал другое.

Из того полка утром пришла сводка. В ней стояло, что двадцать девятого июля они потеряли одного.

В графе «обстоятельства» стояло: «левый разворот со снижением».

Строкой ниже: «огонь с земли».

Слова «свои» в сводке не было.

Сводку я прочёл за час до того, как меня вызвали.

— Мне сказали, вы не вмешались там, где могли, — сказал он. — В полку у дороги.

Я сказал, что мне и вмешиваться было не во что.

— Вот за это и берут.

Поправлять его я не стал.

Он записал мою фамилию и спросил, есть ли у меня вещи.

Он спросил ещё, умею ли я молчать не только при чужих, но и при своих.

Я сказал, что учился этому полтора года и что выучился плохо.

— Плохо — это лучше, чем никак, — сказал он.

Потом спросил про звание и, услышав, сказал, что старший лейтенант в чужом полку — это плохо: с ним разговаривают через раз.

Обещать ничего не стал. Сказал: до сентября посмотрим.

Прикомандировали меня к нему приказом на одно задание. Не в должность.

Должности мне не дали, и он сам это сказал сразу, чтобы я не строил себе лишнего.

— Задание одно. Как отработаете, вернётесь туда, откуда взяли.

Я спросил, куда именно.

— Куда пошлют, — сказал он. — Мне про это знать рано, а вам тем более.

* * *

После июльской потери сводка из того полка пришла ещё дважды. В обеих я сперва искал фамилию ведущего с обожжённой шеей.

Его фамилия не появилась ни в одной, и это ничего не значило: в сводке стоят потери, а не живые.

Двадцать третьего августа объявили, что взят Харьков.

И что этим дело здесь кончено.

На площадке при штабе в тот день стреляли в воздух.

Стреляли долго. Никто никого не останавливал.

Я считал, сколько это тянется. Досчитал до четырёх минут и бросил.

Считать в тот день было нечего. Впервые за полтора месяца.

Про нашу бумагу в тот день не прозвучало ни слова.

Гришину я написал ещё двенадцатого, в тот вечер, когда меня прикомандировали. Написал коротко, потому что длинно было не о чем.

Написал, что бумага утверждена, что фамилий на обложке нет ни одной, а в приложении есть девятнадцать, и перечислил, за что стоит каждый из его людей. Про Горелова написал первым и отдельной строкой, и переписывал эту строку трижды, пока в ней не осталось ничего, кроме даты, номера пункта и фамилии.

Про то, что моей фамилии нет ни там, ни там, я не написал ни слова. Он и без меня это увидит.

Ответ пришёл через одиннадцать дней, то есть в этот самый день, двадцать третьего, к вечеру, когда на площадке уже отстрелялись.

В ответе было три строки.

Что бумагу они получили и что по ней ходят с двадцатого.

Что Гуськов летает.

Что за девятый пункт спасибо, но благодарить надо не его.

Больше он про это не написал ни в тот раз, ни после, и я до конца войны не узнал, читал ли он приложение сам или ему прочли. Письмо я сложил вчетверо и положил в тот же карман, где лежал карандаш.

Машина за мной пришла двадцать четвёртого, в шесть утра.

Полуторка с брезентовым верхом, и в кузове уже лежали чужие ящики и стоял бидон, который всю дорогу подтекал.

Ехали на запад.

К вечеру пошли места, где всё стояло вверх дном второй месяц.

Дорога была занята. Мы больше стояли, чем ехали.

Один раз простояли час двадцать. Пропускали танки.

Шли они долго и не спеша. Пехота шла обочиной и в пыли.

Никто на нас не смотрел. Мы шли в ту же сторону и не за тем.

Инспектор ехал в кабине и всю дорогу читал.

На каждой остановке он выходил и разминал левую ногу, и делал это молча.

Про ногу мне потом сказал шофёр. Сорок первый год, Смоленск.

Со мной он об этом не заговорил, и я не спросил.

На одной из остановок он вышел, обошёл машину и сказал мне через борт одну вещь.

— Там впереди река.

Я ответил, что знаю.

— Ничего вы не знаете, — сказал он тем же ровным голосом, глядя мимо меня. — И я не знаю. Никто пока не знает.

Он забрался обратно, и мы поехали дальше.

Я всю ночь сидел в кузове на чужих ящиках.

В кармане у меня лежал карандаш Гуськова, который я так и не отдал.

Глава 30

«Западный берег»

Реку мы увидели двадцать второго сентября, с воздуха, и увидели не воду.

К реке шли третий день, и по дороге я насмотрелся того, чего в сводках не бывает: колонны стояли не потому, что их бомбили, а потому, что впереди была одна переправа на всех и её чинили; в кюветах лежала техника, брошенная не в бою, а по горючему; на перекрёстках сидели регулировщицы и работали руками так, что смотреть на это было больно.

Дважды мы обгоняли одну и ту же батарею и оба раза узнавали её по третьему передку, у которого не хватало борта.

Я считал, сколько времени она теряет на километр, и на второй раз бросил, потому что число вышло такое, что его некуда было деть.

Увидели полосу тумана и в тумане чёрные точки, которые шли поперёк.

Лодки я опознал не сразу. Опознав, считать перестал.

Мы шли не туда и не за тем. Нас перебрасывали на новую площадку, и площадка эта была в шестидесяти километрах от старой.

Перебрасывали третий раз за неделю.

Я летел пассажиром, на транспортной, вместе с ящиками и двумя оружейниками.

Инспектор летел на другой машине и прилетел на сутки раньше.

На земле оказалось хуже, чем в воздухе.

С воздуха земля выглядела серой и ровной.

Вблизи она была не серой и не ровной.

Площадку выбрали по карте и по сухому. Пока её выбирали, прошли дожди.

Грунт держал человека и не держал машину.

Первые сутки ушли на то, чтобы уложить участок разбега — метров двести, там, где машина ещё тяжёлая.

Утаптывали ногами, потому что катка не