Высота памяти 2. Чертеж и порох - Роман Тард

К третьему разу я перестал считать проходы и стал считать шаги, а на четвёртом бросил и это.

Бабы пришли на вторые сутки, под вечер, сами, без наряда: семь женщин и две девочки лет по двенадцати. Ни с кем не поздоровались, встали в конец ряда и пошли, и шли ровнее нашего, потому что мы к вечеру уже спотыкались, а они привыкли ходить по земле целый день.

Старшая, в мужском ватнике и с подоткнутой юбкой, спросила у меня одно и спросила через час после того, как начала:

— Долго тут будете?

— Не знаю.

— Ну и не говори. — Она переступила и пошла дальше. — Я не про то спрашиваю. Я про то, разбирать потом или так оставить.

Клали хворост и жерди. Солому бросали на стоянки и на подходы, под полосу её не пускали: намокшая, она наматывается на колесо.

Жерди брали с колхозного забора, и за него потом отвечали отдельной бумагой. Работали все, включая лётчиков, и всё равно не хватало рук: лопат было девять на сорок человек, и без тех девятерых из села мы и двухсот метров не уложили бы.

Горючее пришло раньше машин. Машины пришли раньше техников.

Техники пришли к вечеру второго дня, без инструмента: инструмент шёл на второй полуторке, а вторая полуторка стояла в тридцати километрах.

Бумага, которую мы везли, к этому отношения не имела.

В бумаге стояло, как ходить. В бумаге не стояло, где взять доски.

Инспектор в первые сутки не сказал мне ни слова.

Он ходил, смотрел и один раз выругался. Коротко и не на людей.

Ночевали в скирде. Скирда была сырая изнутри и тёплая.

К вечеру второго дня он позвал меня и сказал, что смотреть будем не то, что собирались.

— Порядок ваш я потом посмотрю. Сначала посмотрим, чем они живут.

Я спросил, зачем.

— Затем, что порядок, который не выдержит переезда, я в наступление не повезу.

Первый вылет с новой полосы дали на третьи сутки.

Ушли четверо. Пыль вперемешку с грязью, и на разбеге из-под колёс летело чёрное.

Взлетали по одному, с большими промежутками. Иначе тут было нельзя.

На сбор ушло вдвое больше обычного.

Вернулись четверо, но четвёртый лёг на крыло у самого края.

Сбежались все. Первым добежал не пожарный расчёт.

Первым добежал мальчишка из БАО. Лет пятнадцати. В тот день таскал бочки.

Его потом отругали. Правильно отругали.

Машина не горела.

Лётчик вылез сам. Ходил вокруг минут пять.

Смотрел на подломленную ногу. Лицо как у чужого.

Ремонтники пришли через полчаса. Посмотрели. Назвали срок.

Месяц.

Никто не услышал «месяц». Услышали: одна из семи. До конца операции.

Я стоял с краю. Не записывал.

Впервые за много недель думал не о том, как это оформить.

Причина оказалась не боевая: на пробеге попал колесом в чужую колею, подломил ногу и развернулся.

Лётчик не пострадал. Машина встала на месяц.

Боевая это потеря или небоевая, мне никто не объяснил: в сводку она пошла как поломка, а поломка из потерь выпадает.

Колею эту оставил трактор, который таскал брёвна. Про трактор в бумаге тоже ничего не стояло.

* * *

Пять суток я провёл в чужой части и почти всё это время писал не то, что собирался. На площадке сидела одна эскадрилья: остальные две застряли на старом месте и подошли только к концу недели.

Часть была не хуже нашей и не лучше. Люди спали по четыре часа и разговаривали короче, чем у нас.

Меня они приняли настороженно и правильно: приезжий с приказом, который ничего не привёз и ничего не увозит, кроме бумаги.

Собирался я смотреть, как они ходят. Смотрел на то, как они выпускают машины.

Первые трое суток я записывал по десять-двенадцать строк в день и все двенадцать были ни о чём.

Записывал я то, что видел, а видел я работу, и работа была обыкновенная: выпускали, встречали, чинили, кормили.

На третий вечер я перечитал всё три дня подряд и понял, что из тридцати с лишним строк проверить можно четыре, а из четырёх интересна одна: техник у второй машины дважды за сутки не подписал готовность и оба раза подписал через полчаса, после того как что-то сделал.

Что именно он делал, в моих записях не стояло, потому что я в те полчаса смотрел в другую сторону.

Тридцать строк за три дня — и одна зацепка, увиденная краем глаза.

На четвёртые сутки ведущий не пошёл на вылет.

Он готовился к вылету. Машина стояла заправленная, и лётчик сидел в кабине.

Техник её не выпустил.

Он подошёл, поднял руку и сказал, что не подпишет.

Причина была мелкая: после вчерашней посадки он не осмотрел узел, до которого не добрался ключом, а нужный ключ лежал в тридцати километрах.

Ведущий сказал, что задача. Техник ответил, что задача не его, а машина его.

Сказал он это не громко и не отворачиваясь, и руки при этом не опустил.

Лётчик в кабине слышал всё и не вмешался ни разу.

Подошёл командир эскадрильи. Инженера на площадке не было — он третьи сутки сидел с застрявшей колонной.

Выслушал обоих и спросил у техника одно: подписывать будешь или нет.

— Нет.

— Тогда пиши в журнале, что не выпустил я.

Машину не выпустили. На вылет пошли трое вместо четверых.

Вернулись тоже трое, и вернулись целыми, и это ничего не доказывает: в другой день могло выйти иначе, и тогда считали бы не так.

Ключ, кстати, привезли к вечеру. Узел оказался цел.

Я стоял в стороне и слушал, как человек, которого я никогда не видел, пользуется правом, которое весной отстоял в штабе Лунин и которое я тогда, в Горьком, пропустил. В той бумаге, что лежала у них в штабе, это условие стояло третьим сверху. Ни техник, ни командир эскадрильи не знали, откуда оно взялось, и не спросили.

Я не сказал им, откуда это. Сказать было бы приятно мне и бесполезно им.

Вечером я записал этот случай первым пунктом, и записал в двух строках, без фамилий. Второй строкой пошло то, чего в апреле я бы не написал: что условие сработало против вылета.

Вечером того же дня я сидел с ведущим той группы, и он объяснил мне, почему ходит иначе, чем в бумаге.

Написано было: верхняя идёт не выше положенного и не выше, чем её видит нижняя.