Собрание сочинений. Том 12. 1986–2006 - Юрий Михайлович Поляков

радостью готовы принять логику другой страны, почти им неведомой, но только не своего государства. Глубоко сомневаюсь, чтобы западные интеллектуалы до хрипоты спорили о том, имеет ли право НАТО бомбить Югославию. Споры же о трагической, что и говорить, судьбе пассажиров «Боинга» буквально разрывают друзей и родственников на враждебные лагеря. Так в фильме. Так было и в действительности. Я помню.

Один из героев фильма, отец Сони, в запальчивости восклицает, обращаясь к обремененным партбилетами поборникам общечеловеческих ценностей: «Не хотел бы я жить в стране, которой вы будете руководить!» Так и случилось: люди, рыдавшие по поводу танков на улицах Праги и принудительных кормежек академика Сахарова, возглавив «реформы» в нашей стране, разорили и унизили ее, обобрав миллионы. Ну и что? Голодающая пенсионерка – это же не принудительно накормленный диссидент! Где тут общечеловеческие ценности?..

Вы посмотрите, допустим, на Чубайса! Человек, которому всю оставшуюся жизнь надо бы грехи замаливать и сиротам помогать, каждый раз выкатывается на экран телевизора, точно победитель какого-нибудь пивного состязания. И совершенно не случайно в фильме кто-то из молодых критиков «этой страны» упоминает появившегося в Ленинграде молодого экономиста «Толю Чубайса». Кстати, закономерно, что фильм «Зависть богов», показанный на недавнем отечественном кинофестивале, вызвал холодное отчуждение членов жюри. В. Меньшов замахнулся на самое дорогое, что есть у значительной части нашей творческой интеллигенции, – на благородное презрение к «этой стране», позволяющее отделываться от ее боли, от ее проблем насмешливым недоумением, иногда переходящим в гадливость. Именно это считается хорошим тоном и непременным условием создания большого искусства и, соответственно, получения премий.

А книга Б. Карпова «Кавказский крест – 2» как раз о том, чем заканчивается обычно это благородное неверие в правоту своей страны. Книга о страшной Чеченской войне, о мальчишках, вынужденных отдавать свои двадцатилетние жизни за то, что московские интеллигенты в 83-м были убеждены в необходимости разоружения «империи зла». «Кому мы нужны?» – твердили они. Оказалось, еще как нужны! НАТО с тех пор увеличилась, как печень после выпивки. Оказалось, о судьбе Отечества заботятся все-таки не припадая к шуршащей скороговорке «Голоса Америки», а припадая к промерзшей, пристрелянной вражьим снайпером земле. Меня, конечно, могут упрекнуть в том, что я утрирую и огрубляю. Не без этого. Я, честное слово, рад, что наступили новые времена – и Соня смогла, наверное, уехать в Париж к своему Андре. Но в эти же самые времена лабораторно-кухонные тихушники разгромили и разворовали мою страну. И это противоречие разрывает мне сердце.

На этом обрывается «Невольный дневник», так как автор, возглавив в мае 2001-го «Литературную газету», по понятным причинам стал размещать свою публицистику на полосах этого старейшего российского культурологического издания.

Слово – не птеродактиль

Вместо манифеста

То, что слово не воробей, общеизвестно и даже записано в словаре Даля. То, что слово не голубь с оливковой веточкой в клюве, для нас, обитателей современной России, увы, очевидно. А вот в том, что слово не птеродактиль, несущий в двухметровой пасти связку розог для общественной порки, сегодня читателей надо долго убеждать. Давайте сознаемся: мы живем в эпоху нарастающего антиСМИтизма (не путать с антисемитизмом – явлением непростительным!). И этот антиСМИтизм объясним. Во-первых, «четвертая власть» долгое время была, извините за выражение, информационным спонсором многих ошибок и даже преступлений минувшего десятилетия. Потешаясь над былым академиком Лысенко и его ветвистой пшеницей, пишущие и говорящие в эфире высокообразованные граждане с юннатской непосредственностью навязали обществу столько бредовых проектов под видом реформ и столько проходимцев под видом реформаторов, что полуграмотные селькоры первых лет советской власти, как говорится, отдыхают. Нет, я понимаю: хотели как лучше. Но и Лысенко хотел как лучше. Между прочим, еще у древних индоевропейцев был миф о пшенице со ста колосьями. Но какая-то архетипическая мамаша подтерла второпях этим высокоэлитным злаком попку младенцу, и Творец осерчал… Так что академик со своим проектом просто умело воспользовался генетической памятью вождей и обывателей. Тоже ведь был пиарщик!

Во-вторых, «четвертая власть», как это ни печально, подобно КПСС, очень уж жаждала быть «руководящей и направляющей силой общества», при этом перекладывая всю ответственность за неудачи на остальные ветви власти и неуспешный народ. Белые одежды медиакратов посреди всероссийской антисанитарии выглядели вызывающе, как реклама «Мерседеса» в вымирающем шахтерском поселке. Политзанятия того же Евгения Киселева, который еженедельно поучал подданных телезрителей с неторопливостью полупарализованного Брежнева, в конце концов утомили. Кстати, упомянутый мной антиСМИтизм связан еще и с тем, что многие труженики информационного поля, ведя неустанную битву за политический урожай, упорно, иной раз даже вопреки внутренним убеждениям, навязывали соотечественникам идеологию так называемого среднего класса. Но вот беда: идеологию создали, а класса нет – не возник по ряду обстоятельств. Вот и получалось: у одних щи пустые, а у других общечеловеческие ценности мелковаты… Не с этими ли обстоятельствами связан тот факт, что за прежнее НТВ в дни недавних эфирно-классовых боев вступилось немногим больше народу, чем за КПСС в 1991-м? Есть о чем задуматься людям с блокнотами, микрофонами и камерами, да и автору этих строк в том числе.

В-третьих, произошла одна крайне неприятная вещь. Рядовым налогоплательщикам, иногда в просторечье именуемым народом и озабоченным поисками хлеба насущного в условиях рыночного изобилия, осточертело наблюдать бесконечный залоговый аукцион, на котором состоятельные господа борются за право приватизировать свободу слова в нашем Отечестве. Тем более что свобода слова в том смысле, как она понималась в минувшее десятилетие, имеет к свободе такое же отношение, как свободная любовь к любви. Под свободой слова подразумевалось неоспариваемое право навязывать обществу свою точку зрения, при этом старательно оберегая эфир и газетные полосы от иных взглядов, идей, концепций.

Помнится, в пору, когда шумно обсуждался закон о наблюдательных советах на ТВ, меня пригласили поучаствовать в судебном телешоу. Я был за наблюдательные советы. Мне вообще непонятно, как можно протестовать против контроля общества над СМИ, ведь в эпоху высоких информационных технологий возможны фантастические манипуляции общественным сознанием. Скоро марионетки будут в своих поступках свободнее нас с вами! Кроме того, наблюдательный совет, состоящий из авторитетных профессионалов, способен не только указать на недобросовестность коллеги, но и поддержать журналиста, скажем, в его конфликте с властью или, допустим, с работодателями, имеющими, как мы знаем, иной раз весьма специфический, производственно-прикладной взгляд на свободу слова. Теперь, в новых политических условиях, многие об этом призадумались, а тогда в пылу дискуссий, чтобы окончательно убедить российскую общественность в том, что на образцовом Западе нет и не может быть никаких наблюдательных советов, на запись передачи пригласили руководителя русской службы влиятельной зарубежной