Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

Кольцо я начал считать, ещё не добравшись до ровного дна. Глаза выхватили в непроглядной темноте вокруг девочки яркие жёлтые точки. Они висели в воздухе, не мигая, словно приколотые к мраку булавками.

Восемь пар.

Нет. Я моргнул, согнав едкий пот с ресниц. Пока я прикидывал правый сектор, крайняя тройка огней моргнула и растворилась во тьме, не оставив после себя даже тени. А левее, у самой границы света, беззвучно вспыхнула ещё пара.

Двенадцать.

Я до боли стиснул челюсти, чувствуя, как на зубах мерзко скрипит вездесущий песок. Снова мимо. Опять не сходится проклятая арифметика. Ещё три пары жёлтых бусинок моргнули и исчезли без звука, словно кто-то равнодушно задул праздничные свечи. На их месте тут же появились две, плотнее, ближе друг к другу, будто сдвигаясь плечом к плечу в невидимом строю. Я сплюнул горькую, вязкую слюну, от которой пересохло в горле ещё больше, и бросил считать. Бесполезно. Они не стояли на месте дольше трёх-четырёх долгих секунд. Это была не бестолковая возня слепых щенков и не нервозность голодной стаи перед решающим прыжком на добычу. Это была тактика. Идеальная, отточенная в тысячах успешных охот. Они ломали мой счёт осознанно, методично, с ледяной, нечеловеческой насмешкой. Без единого шороха когтей по камню, без шороха чешуи или шерсти. Без лишнего движения, которое выдало бы их массу, размер или форму. Тёмные, подлые, расчётливые твари, которым очень не нравилось, когда их загоняют в понятные людям цифры. Они знали главное правило Песков: человек, который не может сосчитать врага, рано или поздно начинает паниковать. А паника сбивает дыхание, путает мысли и заставляет делать глупости. Идеальная приправа к свежей крови.

— Сколько? — шепнула Сандра у меня за плечом. Её узкая рука легла мне на локоть. Не вцепилась мёртвой хваткой тонущего — просто легко обозначила присутствие, считывая каждое малейшее напряжение моего тела, каждый резкий удар пульса под кожей.

— Не знаю, — так же тихо и зло ответил я, не отрывая воспалённого взгляда от жёлтых огней. — Не складывается чёртова арифметика. Плывут, гады. Играют в напёрстки, как рыночные шулера.

— У меня ничего. Пустая котловина, Марк.

Сандра говорила ровно, чеканя слоги, без малейшей тени страха. Сухая констатация факта от человека, который давно разучился бояться темноты, потому что жил в ней всю свою жизнь, не зная света. Слепая от рождения, она читала Пески ушами, кожей, подошвами стёртых ботинок в сотню раз лучше, чем я читал их двумя здоровыми, зрячими глазами. Её мир состоял из тончайших вибраций, отражённого эха, изменения плотности воздуха и перепадов температуры камня. Для неё мир не делился на свет и тьму, он делился на то, что можно услышать, и то, что прячется. И если она своим безошибочным чутьём уверенно говорила «ничего», значит, там, за границей этого дрожащего круга света, была абсолютно мёртвая, ничем не нарушаемая пустота. Звенящий, ледяной вакуум. Ни хруста песчинки, ни шороха, ни запаха пота.

— Их полный круг, — добавила она секунду спустя, чуть повернув голову вбок, словно прислушиваясь к чему-то известному только ей одной. — И ни одного я не слышу. Ни сиплого дыхания, ни скрежета когтей, ни удара сердца. Глухо, как в заколоченной могиле на старом кладбище. Слышу только её. Девочку. У неё сердце бьётся так, что вот-вот рёбра изнутри проломит. Как у птицы, застрявшей в силках.

Праздник какой-то, честное слово. Твари, которые не дышат, не топчут песок, не имеют веса для её сверхчувствительного слепого слуха, но зато прекрасно знают, как обмануть человеческий глаз и сбить счёт до нуля. Я крепче перехватил копьё, чувствуя, как шершавое древко ложится в ладонь. Если их нельзя услышать, бить придётся вслепую, по одним иллюзорным огонькам. Паршивый расклад. Даже хуже, чем паршивый. Но выбирать не приходилось.

Мы наконец спустились на ровное дно котловины, сделали несколько осторожных шагов и замерли у самого края белого свечения. Вблизи всё стало видно куда чётче. Они сидели по всей окружности. Равные промежутки, словно выверенные по линейке педантичным чертёжником. Все на одной точной дистанции от границы спасительного света — натяни верёвку, и нигде она не провисла бы ни на палец. Никто не переступал с лапы на лапу, не вертел башкой в нетерпении, не скалился, обнажая клыки. Они просто сидели. Как сидят высохшие нищие у наглухо закрытых кованых ворот богатого храма: терпеливо, без суеты, с первобытным пониманием, что эти ворота рано или поздно откроются. Дерево сгниёт, замок заржавеет, стража уснёт или просто сдохнет от старости. И тогда они зайдут внутрь и возьмут своё законное мясо.

А в самой середине белого огня девочка смотрела прямо на нас.

Маленькая. Тощая, одни выпирающие ключицы да острые коленки, обтянутые серой, шелушащейся кожей. На ней висела, как на деревянной вешалке, грубая казённая рубаха до колен. Наша партия, приютский пошив — такие кривые, царапающие швы и гнилые, расползающиеся нитки я узнал бы из тысячи с закрытыми глазами. Лет двенадцать на глаз, может, тринадцать, если в приюте кормили чуть лучше, чем помоями. В Песках возраст стирается пугающе быстро, сгорая в постоянном липком страхе, сосущем голоде и сводящей с ума жажде. Она обхватила острые колени почти прозрачными руками, покрытыми гусиной кожей; под ней не было ни мягкой подстилки, ни брошенной куртки — только голый, выстуженный до звона песок, жадно вытягивающий из тщедушного тела последние крохи тепла. Лицо мертвенно-бледное, выбеленное её собственным холодным огнём, губы искусаны в кровь. Тени под огромными, недетскими глазами были не просто чёрными — глубокими, сизыми, как застарелые синяки от жестоких побоев. Это была далеко не первая её ночь без спасительного сна. И, судя по тому, как мелко дрожали её плечи, она готовилась к тому, что эта ночь станет последней.

— Вы дышите? — спросила она.

Не закричала истерично «кто вы такие, откуда взялись». Не заскулила «помогите, спасите меня, умоляю». Не кинулась навстречу, роняя горячие слёзы радости и спотыкаясь о собственные ноги. Вы дышите? В этом коротком, страшном своей практичностью вопросе была вся жестокая суть областей, выжимающая из людей всё человеческое. Девочка не ждала отважных героев с фанфарами и начищенными мечами. Она ждала смерть, которая умеет прекрасно притворяться долгожданным спасением. Если ты не дышишь — ты пришёл сюда не спасать. Ты пришёл жрать парное мясо, накинув на себя иллюзорный человеческий силуэт, чтобы подойти поближе, усыпить бдительность и