Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Зароют, зароют в глубокую яму,

Забудешь, забудешь Прекрасную Даму,

Забудешь все божье и все человечье…

И львиное сердце дрожит, как овечье.

Иванов позже доработал, «докрутил» стихи:

Упал крестоносец средь копий и дыма,

Упал, не увидев Иерусалима.

У сердца прижата стальная перчатка,

И на ухо шепчет ему лихорадка:

– Зароют, зароют в глубокую яму,

Забудешь, забудешь Прекрасную Даму,

Глаза голубые, жемчужные плечи…

И львиное сердце дрожит, как овечье.

А шепот слышнее: – Ответь на вопросец:

Не ты ли о славе мечтал, крестоносец,

О подвиге бранном, о битве кровавой?

Так вот, умирай же, увенчанный славой!

Сравнение первого и второго варианта позволяет понять, как работало поэтическое сознание Иванова. Сначала рождались ударные строчки и строфы. Затем следовал долгий период «отстаивания». Стихотворение должно было как бы само себя реконструировать, воссоздать свой полный вид, явленный изначально в форме «отрывка».

Заседания «Круга» проходили по вторым понедельникам два раза в месяц на квартире Фондаминского. После смерти жены он жил там вместе с Зензиновым, который поселился в семье друзей с первых эмигрантских лет. Сразу скажу: в этом не было никакого сексуального подтекста. Зензинов остался на всю жизнь платонически влюбленным в Амалию. После смерти Фондаминской русские парижане дружно осудили Илью Исидоровича за то, что он как-то мало и неубедительно страдает. По закону жанра «сентиментального романа», ему противопоставляли тихого мученика любви Зензинова. Из письма Набокова жене от 30 января 1936 года:

«Там же я мельком повидался с Ходасевичем, очень пожелтевшим; Бунин его ненавидит, а про Фондаминского: “Что ж! С Ильюши как с гуся вода, а вот Зензинов ее (А. О.) любил тридцать лет. Тридцать лет!” (и поднимает палец)».

К «Ильюше» отношение Иванова отличалось привычной для поэта непоследовательностью, которое он демонстрировал с заметным для окружающих постоянством. Из письма Гулю от 25 января 1956 года:

«Я – между прочим – к этому Вишняку питаю симпатию: он весьма порядочный малый. Выгодно отличался от своего блестящего коллеги “тонко-всепонимающего” Фондаминского. Я их ощущал всегда – второго как фальшь, первого как антифальшь. Передайте ему как-нибудь искренний привет от меня, кошкодава и фашиста».

А вот замечательные слова из письма от 27 августа 1957 года. Естественно, оно адресовано тому же Гулю:

«Особая личная благодарность за портрет Фондаминского, которого теперь лягает каждый забытый “поколенец”, в свое время льстивший и заискивавший перед И<льей> Исид<оровичем> – очаровательнейшим человеком».

Еще об одной благодарности очаровательнейшему Илье Исидоровичу от Георгия Владимировича я расскажу далее.

Члены «Круга» приходили на собрания, где пили чай со сдобой. Силы нужны были не только для полемики. Молодые участники «Круга» зачастую элементарно недоедали. Следует отдать должное Фондаминскому, он хотел, как всегда искренне и шумно, помочь молодому поколению. Расчет строился на том, что младшие под влиянием речей «Непобедимого» вольются в ряды Ордена. Из молодых присутствовали авторы «Чисел» и околожурнальные авторы: Василий Яновский, Владимир Варшавский, Юрий Фельзен, Юрий Мандельштам, Лидия Червинская. Среднее поколение представляли Мать Мария, Антонин Ладинский, бунинский «приемный сын», почитавший и ненавидевший своего «отца», – Леонид Зуров, критики и литературоведы Константин Мочульский, Владимир Вейдле. К старшему поколению можно отнести Георгия Федотова, Николая Бердяева, Семена Франка. Бывал у Фондаминского и Керенский.

Первое заседание состоялось 21 октября 1935 года. На нем присутствует Иванов. Фондаминский проявил достойную скромность, уступив право открытия своему соредактору по «Новому граду» Георгию Федотову. Выступление состояло из пересказа докладчиком собственной статьи «Борьба за искусство», напечатанной в десятом номере журнала. Савелий Шерман, печатавшийся под псевдонимом «С. Савельев», вел стенографическую запись выступлений. Два блока конспектов заседаний были опубликованы в двух номерах «Нового града». Тексты Федотова всегда портило стремление писать красиво, используя метафоры, которыми автор явно гордился. Вот пассаж из «Борьбы за искусство» – типичный образец изящной прозы мыслителя:

«Искусству пантеизма удается иногда достигнуть великого. Мать-земля не только питает своих сынов, но и поит их вином своих лоз. Самое совершенное у Толстого, у Бунина течет из этого первоисточника жизни».

Федотов со вкусом рассуждает на модную тогда тему гибели искусства под ударами бездушного мира машин. Как видите, разговоры на тему угрозы со стороны нейросетей возникли не сегодня. Производители духовного продукта любят, замирая от сладкого ужаса, провозглашать приход машинного или цифрового апокалипсиса. Статью Федотов заканчивает обещанием прихода нового искусства, предсказуемо уклонившись от любой конкретики и прочих частностей грядущего обновления:

«То, что единственно может лечь в основание нового искусства – это новая интуиция, которая в едином взгляде, в едином дыхании сможет усмотреть и назвать Бога, человека и мир. От этой интуиции (не от веры) мы действительно еще очень далеки. Какая аскетическая работа художника должна подготовить эту интуицию, не нам судить. Ясно, что эта художническая аскеза не совпадает с аскезой святости, для которой данность тварного мира не является последней ценностью».

Как следует из отчета Савельева, помещенного в № 10 «Нового града», собравшиеся с энтузиазмом поддержали докладчика и щедро поделились своими мыслями. Было сказано о религиозных корнях русской интеллигенции, о том, что «русский гуманизм 19-го века есть несомненная разновидность христианской ереси».

Иванов исправно посетил пять заседаний, а вот на шестом, 3-го февраля 1936 года, где обсуждался доклад Бердяева – автора к тому времени тридцати с лишним книг и нескольких сотен статей – на тему «Мысль изреченная есть ложь», его нет в списках присутствующих. Манкирование, скорее всего, связано с тем, что собрание пополнилось еще одним участником – Набоковым. В очередном письме к супруге от 4-го февраля писатель в чисто ивановском стиле описывает собрание:

«Вечером было тут собрание поэтов: я, кажется, спутал – доклад Шермана в следующий понедельник, – а вчера читал доклад Бердяев, перебиваемый собственным языком. Очень милы и молоды Алферов, Софиев, Кнут. (Последний похож больше на индуса – маленького, кривоногого, – чем на еврея.) С темным, опухшим лицом седоватый Терапиано. Вейдле, похожий на Чичикова. Монголоватый и тихий Федотов. Шаршун, косноязычный, болтливый, нес страшную ахинею, говоря со мной. Яновский – курчавый блондин, enfant terrible с запозданием. Мать Мария с двумя зубами. Поэтесса Червинская, губастая, белолицая, болезненно-длинная девушка с темными очами и кружевным воротником во всю грудь. Мочульский – улыбающийся и гепнеровидный. Зензинов присутствовал, как пушкинская няня, Илья председательствовал, а Шерман секретарствовал. Доклад был “посвящен” философскому разбору стиха “Мысль изреченная есть ложь”, но получилось, что мысль изреченная есть болтовня».

Трудно что-то сказать по поводу нарисованной картины. Тот же Иванов в мемуарных текстах и в письмах бывал несправедлив