Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

Иванов свою язвительность по отношению к участникам «Круга» объяснял несколько иначе и глубже по сравнению со злоязычным, но метафизически «бескрылым» Яновским. Поэт пишет письмо критику и литературоведу Бицилли с просьбой, чтобы тот печатно откликнулся на сборник «Отплытие на остров Цитеру»:

«Но, конечно, не упоминая, что я Вас просил – иначе будет “кумовство”. Т. е. нечто, чего наши “рыцари интеллигенции” боятся хуже Гитлера. Впрочем, Гитлера, конечно, они боятся больше всего на свете – “культура” и есть, по их понятиям, – бессильность добра к всякому “фашизму”».

Уязвимость добра и становится основанием возрастания зла. В проекте Фондаминского «жертвенность» оборачивалась бессилием. Возникал опасный соблазн кокетливого любования страданием. Проблема заключалась лишь в том, что это требовало некоторого расстояния от места жертвоприношения. Никто не догадывался, что многим участникам собраний «Круга», а прежде всего его создателю, придется на практике доказывать готовность к духовному подвигу перед лицом абсолютной исторической тьмы… 22 июня 1941 года Фондаминский попал в облаву, устроенную нацистами. Его отправили в Компьенский лагерь. Там 20 сентября основатель «Круга» крестился. В начале 1942 года Фондаминского отправляют в Освенцим. 17 декабря того же года он погибает в газовой камере.

В действительности некоторая отстраненность Иванова от обсуждений, прений, докладов объясняется несколько иными причинами. Он закончил работу над книгой, которая должна была, по его ощущению, «взорвать» атмосферу благопристойного эмигрантского существования. В отзывах на нее часто мелькало слово, весьма далекое от понедельничных идейных исканий в уютной квартире Ильи Исидоровича на 130 avenue de Versailles. И это слово «порнография». Но прежде чем мы заговорим о «Распаде атома», следует понять, чем являлась порнография для русской культурной среды начала прошлого века.

Глава 10

В поезде, пещере, в подсобке, на пароходе…

Приступая к теме «русская порнография», заранее прошу у читателей извинения за почти гарантированную скуку. Что делать – проблема такая. Цензурные послабления после событий первой русской революции привели к тому, что культурное общество с энтузиазмом принялось обсуждать запретные до того вопросы. Если «подрывная», «революционная» литература и до торжества свобод присутствовала в каждой уважающей себя образованной семье, то с порнографией дело обстояло плохо. В основном сомнительные тексты проходили по ведомству иностранной литературы. Тут первое место занимали морально разболтанные французы. Но и здесь существовала иерархия порока. Золя, Мопассан, Доде – серьезные литераторы, которые допускали вольности. Им, впрочем, это прощалось. Эмиль Золя слыл «научным писателем»; натурализм как прием требовал доскональности и точности даже в описании предосудительных отношений. Науку прогрессивные отечественные круги уважали. Мопассана прощали просто за то, что он француз, галльский дух включал в себя легкомысленное отношение к жизни, фривольность и скабрезность. В конце концов, во Франции не было крепостного права и существовала свободная пресса. Поэтому французы «могли себе позволить». Понятно, что в стране дикого самодержавия и гнусных исправников поводов к описанию морально сомнительных отношений и шалостей не существовало. Но прощала автора «Пышки» лишь ограниченная во всех смыслах часть русской публики. Творцы русской литературы отнеслись к творчеству французского писателя куда строже. Самым строгим оказался Лев Толстой. Он познакомился с сомнительными текстами Мопассана благодаря посредничеству Тургенева. Тот презентовал создателю «Войны и мира» сборник «Заведение Телье», заметив, что его автор чрезвычайно ценит Толстого. Этически неколебимый Лев Николаевич насторожился после такой откровенной лести. Книга оправдала его самые мрачные предположения:

«Автор обладал тем особенным, называемым талантом, даром, который состоит в способности усиленного, напряженного внимания, смотря по вкусам автора, направляемого на тот или другой предмет, вследствие которого человек, одаренный этой способностью, видит в тех предметах, на которые он направляет свое внимание, нечто новое, такое, чего не видят другие. Этим-то даром видеть в предметах то, чего не видят другие, очевидно, обладал Мопассан. Но, судя по тому томику, который я прочел, он, к сожалению, был лишен главного из трех, кроме таланта, необходимых условий для истинного художественного произведения. Из этих трех условий: 1) правильного, то есть нравственного, отношения автора к предмету, 2) ясности изложения или красоты формы, что одно и то же, и 3) искренности, то есть непритворного чувства любви или ненависти к тому, что изображает художник, из этих трех условий Мопассан обладал только двумя последними и был совершенно лишен первого. Он не имел правильного, то есть нравственного, отношения к описываемым предметам. Судя по тому, что я прочел, я убедился, что Мопассан обладал талантом, то есть даром внимания, открывающим ему в предметах и явлениях жизни те свойства их, которые не видны другим людям; обладал тоже прекрасной формой, то есть выражал ясно, просто и красиво то, что хотел сказать; обладал и тем условием достоинства художественного произведения, без которого художественное произведение не производит действия, – искренностью, то есть не притворялся, что любит или ненавидит, а точно любил и ненавидел то, что описывал. Но, к сожалению, будучи лишен первого, едва ли не главного, условия достоинства художественного произведения, правильного, нравственного отношения к тому, что он изображал, то есть знания различия между добром и злом, он любил и изображал то, чего не надо было любить и изображать, и не любил и не изображал того, что надо было любить и изображать. Так, в этом томике автор описывал с большой подробностью и любовью то, как женщины соблазняют мужчин и мужчины женщин, даже какие-то трудно понимаемые пакости, которые изображены в “La femme de Paul”[6], и не только с равнодушием, но с презрением, как животных, описывал рабочий деревенский народ».

Я специально дал такую большую цитату, чтобы читатель еще раз мог убедиться: представление о существовании универсальных гениев – опасное заблуждение. Мысль классика деревянна в своей пугающей простоте. В конце пассажа выделяется плодотворная завязь тезиса о связи «порнографии» с презрением к народу. Кстати, Толстой походя опроверг представление об особой веселости и раскрепощенности французов. Сделал он это в типично русской манере, напомнив нам о том, что герои Достоевского не являются исключительно плодом живого воображения Федора Михайловича:

«Но несмотря на то, что я русский и не жил с французским народом, я все-таки утверждаю, что, описывая так свой народ, французские авторы неправы и что французский народ не может быть таким, каким они его описывают».

Будучи честным человеком, Толстой в итоге объяснился по поводу того, почему читать похотливые тексты нехорошо, и в чем, по его мнению, ошибался французский писатель:

«Жизнь по тем теориям, в которых он воспитался, которые окружали его, которые подтверждались всеми похотями его молодого и духовно и физически сильного существа, состоит в наслаждении, из которых главное – женщина