Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

к современникам, доходя до карикатуры и шаржа, не брезгуя порой и площадной руганью. Но почему-то чувства гадливости при этом не возникает. Будущий автор «Лолиты» столкнулся со своим врагом 25 января 1937 года. Я уже приводил высказывание из письма Набокова своей жене от 27 января, касающееся орнитологических наблюдений писателя. Настало время расширить цитату:

«В понедельник вечером было собрание христиан и поэтов у Ильюши. Был и Георг. Иван., шепелявый господинчик, похожий лицом и на удода, и на Бориса Бродского. Я избежал рукопожатья. Обсуждался вопрос: половой акт в свете христианства – и Яновский, Мамченко, Иванов несли страшный и стыдный вздор, а начал Федотов (докладчик не пришел, и Федотов предложил тему о “откровенности в литературе”)».

Отметим не самое лучшее качество Набокова – постоянное ядовитое обращение к внешности своих недоброжелателей, да и вообще всех тех, кто попадется ему на глаза.

Как я уже сказал, Мережковского и Гиппиус «прокатили», но на следующий год после образования «Круга» Фондаминский принял в состав участников их секретаря Владимира Злобина. По свидетельству Яновского, это было сделано по настоятельной рекомендации Иванова. Владимир Ананьевич исправно посещал заседания, а потом аккуратно писал отчеты своему руководству. Из письма Гиппиус от 28 апреля 1936 года:

«Что же до всего остального, то оно как-то не поддается выражению. Все стало каким-то отвратительно – бесформенно-мерзким и явно-лживым. Одно только чувствуется ясно: в центре всей этой бесформенной мерзости – Ильюшин Круг. Все, буквально все, разложились и, чтобы спасти хоть некоторых из ваших воскресников, вы должны будете принять героические меры, да они будут здесь необходимы и для собственной вашей возможности дышать. А что до “друга” вашего Ильюши, то помните урок другого вашего “друга”, Савинкова. Может быть первый еще больший предатель, чем второй. Я говорю очень серьезно, с полным сознанием ответственности».

Злобину буквально трудно дышать от того, что в состав Круга не вошли его наставники и работодатели. Он готов на бунт, по крайне мере, об этом говорится в письмах. Из послания Гиппиус от 26 мая 1936 года:

«Я как-то предлагал, чтобы кто-нибудь (я видел в этой роли Кельберина) поднялся во время заседания “круга” и спросил Ильюшу в лоб: “Скажите, Илья Исидорович, почему вы боитесь Мережковского, ибо вы его боитесь?” Теперь знаю, почему при вашем имени весь “круг” трепещет и плюется».

Помимо заочного виртуального фехтования с Фондаминским, Злобин сообщает ценные сведения о том, как себя вел Иванов на собраниях «Круга». По воспоминаниям Яновского, секретарь Злобин вместе с Ивановым образовали фракцию. Из того же письма о заседании, состоявшегося 24 мая 1936 года:

«Милая, я не успел Вам вчера всего написать, а кстати хотел сообщить то, что вчера узнал у Мандельштама о докладе Георгия Иванова в “круге”. Доклад, по отзывам, был блестящий (“О потере чувства великодержавности”) и состоял из двух частей – литературной и политической. О второй части мои осведомители почти ничего не сообщили, но, зная Г. Иванова и общий стержень доклада, не трудно себе представить, о какой невеликодержавной политике он говорил. Главная же идея доклада, его стержень, – это, что потеря великодержавности выражается (и в литературе и в политике) в потере совести. И вот, по этому вопросу состоялась, как мне передавали, очень интересная дуэль между Г. Ивановым и Адамовичем. Последний, между прочим, заметил, что у Мережковского лишь блестящая внешность, за которой очень мало совести (по сравнению с Толстым, например) и что сейчас воплощение человеческой совести – это… Ромэн Роллан».

Нам, помимо свидетельства о конфликте Иванова с Адамовичем, важен сам факт того, что Иванов высказался. Как вы помните, поэт не любил публичных выступлений, предпочитая быть наблюдателем и комментатором. Что его сподвигло обратиться к собравшимся? Вероятнее всего, причина – в ощущении полной бессмысленности происходящего на фоне упадка русского зарубежья. Современники отмечали: «великодержавность» – одно из любимых слов Иванова. Не боясь политического подтекста, он «одаривал» им тех, кого считал нужным по каким-то причинам похвалить. Иногда этими лицами становились совсем неожиданные персоны. Василий Яновский вспоминает не без удовольствия подобный случай, когда объектом признания стала его собственная проза:

«Вот вы написали в рассказе про человека, у которого синее лицо утопленника, – говорил он конфиденциально, вполголоса. – Сумели же вы такое увидеть.

В другой раз:

– Вы великодержавный писатель, не то что эта мразь».

В отличие от неисправимого оптимиста Фондаминского, поэт считал, что русская эмиграция рассеивается, выдыхается, теряя и свою русскость, и высший метафизический смысл пребывания за границей. Конспект доклада Иванова до нас не дошел. Известно, что участники «Круга» высказали претензии С. Савельеву по поводу качества стенограммы. Добровольный секретарь тут же с радостью сложил с себя высокие полномочия. Как ни странно, об этом можно не жалеть. Причина проста – через семнадцать лет Иванов изложит все свои претензии к действительности письменно. А пока что он переживает начавшийся конфликт с Адамовичем, избрав в качестве наперсника все того же Злобина. Секретарь Мережковских в то время один проживает в их парижской квартире. Мережковский еще в апреле отправился в Италию дописывать «Данте», заодно пробуя себя, как сценарист, в мире кино. Гиппиус, оправдывая легенду о том, что она никогда не расстается с Дмитрием Сергеевичем, поехала вместе с ним. Злобин остался на хозяйстве, ходил на заседания «Круга» и составлял отчеты для хозяев. Из письма от 26 мая 1936-го:

«Заходил ко мне, Геор. Иванов, справлялся о вашем адресе, который потерял, конечно. Рассказывал о своем выступлении. Нет, ему “круг” не опасен, он слишком реален, в хорошем смысле (Геор. Иванов), чтобы соблазниться этой бредовой комбинацией. Между прочим, он говорил, что Адамович стал “аррогантен, как Кулишер”…Сам Иванов называет свое выступление “актом гражданского мужества”. Но в прениях все было смазано. Ильюша молчал, только все улыбался и жал руки. Он, между прочим, уже давно молчит».

Иванов продолжал посещать заседания, однако с тех пор вел себя, по мнению Яновского, осторожнее:

«К концу 30-х годов, когда тень Гитлера падала уже за Рейн на французский пейзаж, наши нервы понемногу начали сдавать. В воздухе запахло кровью, быть может, кровью близких, и шуточки Иванова становились опасными; кроме того, полиция тоже вдруг, казалось, проснулась. Тогда он повел себя осторожнее; то ли дело во времена “народного фронта” – сколько язвительных, пророческих анекдотов порождал Иванов.

В “Круге” последний год Иванов сидел молча, с каменным лицом. Только изредка подталкивал к несдержанным рейдам нашего единственного (платонического) гитлеровца – Лазаря Кельберина… Сей последний вообразил себя, временно, помесью Паскаля с Розановым.

Вот к выкрикам Кельберина обычно тихохонько примазывался Иванов, покровительствавший ему».

Впрочем, сам