Орегонская тропа - Фрэнсис Паркмэн

В течение нескольких дней мы встречали отдельные роты полка Прайса. Лошади часто отбивались ночью от их лагерей. Один день мы подобрали трех таких отставших, мирно пасущихся вдоль реки. После того как мы разбили лагерь тем вечером, Джим Гёрни принес новость, что в поле зрения появилось еще несколько. Было почти темно, и начался холодный моросящий дождь; но мы все вышли и после часа погони поймали и привели девять лошадей. Одна из них была оседлана и взнуздана; у луки седла висели пистолеты, сбоку был приторочен карабин, а сзади свернуто одеяло. Утром, ликуя по поводу нашей ценной добычи, мы возобновили путь, и наша кавалькада представляла собой куда более внушительное зрелище, чем прежде. Мы продолжали путь до полудня, когда на горизонте позади показались три всадника. Подъехав на резвой рыси, они вскоре догнали нас и заявили права на всех лошадей как на принадлежащих им и другим из их роты. Их, конечно, пришлось отдать, к великому огорчению Эллиса и Джима Гёрни.

Наши собственные лошади теперь стали проявлять признаки усталости, и мы решили дать им полдня отдыха. Мы остановились в полдень у травянистого места у реки. После обеда Шоу и Генри отправились на охоту; и пока люди лениво околачивались в лагере, я прилег почитать в тени повозки. Подняв глаза, я увидел быка, пасущегося в одиночестве на прерии более чем в миле отсюда. Чтение мне наскучило, и, взяв винтовку, я пошел к нему. По мере приближения я пополз по земле, пока не подобрался на сотню ярдов; здесь я сел на траву и стал ждать, пока он не примет подходящую позу для получения смертельной раны. Он был мрачным старым ветераном. Его любовные утехи и битвы для этого сезона закончились, и теперь, исхудалый и израненный, он удалился от стада, чтобы пастись в одиночестве и восстанавливать истощенные силы. Он был до жалости истощен; его грива была в лохмотьях; шкура голая и грубая, как у слона, и покрыта засохшими кусками грязи, в которой он валялся. Все его ребра выпирали при каждом движении. Он был похож на какого-то седого старого головореза, поседевшего в крови и насилии, и мрачно взирающего на весь мир из своего мизантропического уединения. Старый дикарь поднял голову, когда я впервые приблизился, и уставился на меня свирепо; затем снова принялся пастись с видом презрительного равнодушия. Мгновение спустя, словно внезапно спохватившись, он задрал голову, быстро развернулся и, к моему изумлению, быстрой рысью направился прямо ко мне. Меня сильно потянуло встать и бежать, но это было бы очень опасно. Сидя совершенно неподвижно, я прицелился, когда он приближался, в тонкую часть черепа над носом. После того как он преодолел около трех четвертей расстояния между нами, я уже собирался стрелять, когда, к моему великому удовлетворению, он резко остановился. У меня была полная возможность изучить его физиономию; вся передняя часть была покрыта огромной массой грубой спутанной шерсти, которая свисала так низко, что под ней не было видно ничего, кроме двух передних ног; его короткие толстые рога были притуплены и расщеплены до самых корней в многочисленных битвах, а поперек носа и лба тянулись два-три больших белых шрама, придававших ему мрачный и в то же время причудливый вид. Мне показалось, что он простоял там неподвижно целых четверть часа, глядя на меня сквозь спутанные пряди своей гривы. Со своей стороны, я оставался так же неподвижен, как и он, и смотрел так же пристально; мне очень хотелось договориться с ним. «Друг мой, – думал я, – если ты оставишь меня в покое, я оставлю в покое тебя». Наконец он, казалось, отказался от каких-либо враждебных намерений. Очень медленно и обдуманно он начал поворачиваться; мало-помалу его бок открылся взгляду, весь покрытый грязью. Это было соблазнительное зрелище. Я забыл о своих благоразумных намерениях и выстрелил из винтовки; на таком расстоянии хватило бы и пистолета. Старый бык завертелся, как волчок, и помчался прочь по прерии. Он пробежал некоторое расстояние и даже взобрался на приличный холм, прежде чем упал и умер. Подстрелив еще одного быка среди холмов, я вернулся в лагерь.

В полдень 14 сентября подошел очень большой караван из Санта-Фе. Равнина была покрыта длинными рядами их белых повозок, закрытыми черными экипажами, в которых путешествуют и спят торговцы, большими табунами животных и людьми верхом и пешими. Они все остановились на лугу рядом с нами. Наша маленькая повозка и горстка людей представляли собой жалкую фигуру рядом с их обширным и суетливым лагерем. Тет Руж пошел навестить их и вскоре вернулся с полудюжиной галет в одной руке и бутылкой бренди в другой. Я спросил, где он их взял. «О, – сказал Тет Руж, – я знаю некоторых торговцев. К тому же там доктор Доббс». Я спросил, кто такой доктор Доббс. «Один из наших докторов из Сент-Луиса», – ответил Тет Руж. Последние два дня меня сильно мучил тот же недуг, который так ослабил меня в горах; в это время я страдал от внезапной боли и слабости, которые он вызывал. Тет Руж в ответ на мои расспросы заявил, что доктор Доббс – врач высшего класса. Совершенно не веря ему, я решил проконсультироваться у этого знаменитого практика. Подойдя к лагерю, я обнаружил его крепко спящим под одной из повозок. Своей собственной персоной он представлял собой не лучший образец своего искусства, ибо я не видел такого кадаверического лица уже пять месяцев.

Его шляпа слетела, и желтые волосы были в полном беспорядке; одна из его рук служила вместо подушки; его панталоны были измяты до колен, и он был весь в мелких травинках и соломинках, на которых катался в своем неспокойном сне. Рядом стоял мексиканец, и я знаком велел ему потрогать доктора. Ученый Доббс вскочил и, сев прямо, протер глаза и огляделся в полном замешательстве. Я пожалел о необходимости беспокоить его и сказал, что пришел за профессиональным советом. «Ваша система, сэр, находится в расстроенном состоянии», – торжественно произнес он после краткого осмотра.

Я спросил, что это может быть за конкретный вид расстройства.

«Очевидно, болезненное действие печени, – ответил медик. – Я выпишу вам рецепт».

Подойдя к задней части одной из крытых повозок, он вскарабкался внутрь; некоторое время я не видел ничего, кроме его сапог. Наконец он извлек ящик, который достал из какого-то темного угла внутри, и, открыв его, протянул мне сложенный лист бумаги немалого размера. «Что это?» – спросил я.

«Каломель», – сказал доктор.

В тех обстоятельствах я принял бы почти что угодно. Этого было недостаточно, чтобы причинить мне большой вред, и это могло принести пользу; поэтому той ночью в лагере я принял яд вместо ужина.

Тот лагерь заслуживает внимания. Торговцы предупредили нас не следовать по основной тропе вдоль реки, «если только, – как заметил один из них, – вы не хотите, чтобы вам перерезали горло!» Река в этом месте делает изгиб; и меньшая тропа, известная как Гребневая, ведет прямо через прерию от точки к точке, на расстояние шестидесяти или семидесяти миль.

Мы последовали по этой тропе и, проехав семь или восемь миль, вышли к небольшому ручью, где и разбили лагерь. Наша позиция была выбрана без особой предусмотрительности или военного искусства. Вода находилась в глубокой низине с крутыми высокими берегами; на травянистом дне этой низины мы привязали наших лошадей, в то время как мы сами расположились на бесплодной прерии как раз наверху. Возможность была великолепной либо для угна лошадей, либо для нападения на нас. После наступления темноты, когда Тет Руж сидел за ужином, мы заметили, как он с лицом, искаженным от безмолвного ужаса, показывает через плечо Генри, сидевшего напротив него. Вдали во тьме