В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

сахарин. Кофе эрзац. Вместе с сыром приносят два малюсеньких катышка масла и сейчас же отрывают купон от продовольственной карточки. Немцы аккуратно и я бы сказал методически съедают все, что подается, ничего не оставляя на тарелках. В ресторане, как и в купе, молчание. Повсюду вывешены объявления с предостережением от излишних разговоров.

По Германии мы ехали в общем вагоне. Когда немцы выясняли, что мы русские, они приветствовали нас и благодарили за то, что Россия кончила войну с ними.

Дорого обошлась германскому народу вся эта дезинформация о большевистских событиях в России.

За страшные ошибки германского имперского правительства, которое допустило большевиков в Россию, германский народ заплатил позже миллионами жертв.

Не удалось пробраться в Швейцарию. Назад в Москву

Странно было мне очутиться в Берлине, находиться среди немцев не военнопленным или арестованным.

Нас – меня и моих спутников, о которых я упомянул в предыдущей главе – поместили в гостиницу рядом с полпредством и потом предоставили самим себе.

Я ходил по городу, куда мне было угодно. Если бы я захотел, то мог бы заходить к кому угодно – но мне не к кому было заходить. Не думаю, чтобы за мной следили. Меня этот вопрос интересовал скорее теоретически, хотелось понять, как у немцев поставлено наблюдение за советчиками. Я всегда старался обнаружить кого-нибудь за собой, но никогда никого не обнаруживал.

Конечно, меня устроили в гостиницу через полпредство, куда я явился сразу с вокзала. Немцы передали большевикам старое здание российского посольства на Унтер ден Линден. Стены, обстановка и бородатый привратник остались прежние, а все остальное было новое, советское, большевистское. Поразительно, как каждый человек, каждая группа, каждая организация накладывает свой отпечаток на вещи, среди которых они живут, а также на жилье, в котором они живут. Снаружи у посольства еще был старый вид, и даже когда на звонок открывал привратник, в первый момент вам казалось, что ничего не изменилось, что это был старый посольский мир. Привратник еще был нетороплив и важен и, как полагалось, снисходителен к посетителям. Но вот вас вводят в приемную, и вы уже безошибочно знаете, что находитесь в советском учреждении. Посольская мебель советизирована. Трудно даже точно сказать, что это значит.

Как определить признаки советизации довольно безвкусных дипломатических стульев старого императорского правительства. Грязь не является исключительным признаком советского режима. Грязь может быть и не большевистская. Беспорядок тоже. Но существует какое-то особенное соединение грязи с беспорядком и, может быть, небрежностью, которое и создавало в те времена специальный советский стиль. Приемная была плохо подметена, на полу валялись даже бумажки, мебель была неправильно расставлена, на столе были неаккуратно свалены русские и немецкие газеты[396].

Весь персонал полпредства состоял из новых людей. Старых дипломатов, или даже посольских служащих (кроме привратника) не было. Очень трудно определить, из кого состояли эти служащие. Их состав был очень пестр. Настоящих коммунистов, по-видимому, было еще очень мало. Первый секретарь был, конечно, из примазавшихся, очень возможно, что из аптекарских учеников[397]. Он и его жена были преисполнены важности своего, чуждого им, положения. Они много говорили о форме одежды при тех или иных дипломатических «оказиях». Секретарь подробно рассказывал, как всему персоналу полпредства в Москве срочно шили фраки и как полпред Иоффе отказался выезжать в Германию, пока его подручные не будут обшиты.

За три месяца своего пребывания в Берлине секретарская супруга – у нее именно был вид супруги – успела несколько раз съездить в Москву и за эти свои поездки довольно удачно обделывала свои товарообменные делишки, главным образом по части дамского туалета. Она точно знала соотношение московских и берлинских цен на разные предметы. Почему-то ее особенно волновали дамские ботинки. Но я не могу вспомнить, возила ли она их из Берлина в Москву или из Москвы в Берлин. Для кого это был экспорт, а для кого импорт. Во всяком случае, для супруги первого секретаря первого советского полпредства это было дело выгодное. Она этим жила, и невольно все ее разговоры вертелись вокруг вопроса о ценах.

Все остальные полпредские секретари отличались от первого секретаря только степенью своей важности и надутости, а их супружницы только размахом своих товарообменных операций. Они завидовали первой секретарше, что она могла кататься между Берлином и Москвой, а им не позволяли.

Секретарями у Иоффе были Якубовский и Лоренц, последнего я встречал на семинарах по гражданскому праву в Петроградском университете. Он меня тоже помнил и был со мной более откровенен, чем остальная публика. Он рассказал мне, что Иоффе поддерживает связь с независимыми социал-демократами, которые бывают у полпреда. Лоренц с гордостью заявил (хотя тогда он еще не был большевиком), что через независимых Иоффе может влиять на Рейхстаг. По-видимому, в то время прямая революционная пропаганда только еще налаживалась и полпред был доволен хотя бы влиянием на политические круги через независимых[398].

Весь персонал полпредства столовался вместе в большом заднем зале, окна которого выходили в сад, или, во всяком случае, на какое-то открытое место. Не помню, имели ли они право обедать в городе. Вероятно, имели, но на это им не выдавали денег – они находились на полном содержании полпредства. У меня же были марки, вероятно, мне были определены какие-то суточные, и я мог есть, где мне хотелось, в полпредстве или в городе. Вся обстановка полпредской столовой очень напоминала рестораны для советских служащих в Москве и особенно ресторан в гостинице «Метрополь». И еда была похожа. Главное отличие заключалось только в том, что посередине стола всегда стоял обвернутый в салфетку бочонок с оранжевой кетовой икрой. Ее привозили из Москвы для полпредства в довольно больших количествах. Говорили, что она производила сильное впечатление на немцев. Водка тогда еще не была введена в советский обиход. Никакого вина не подавали. Я пил плохое немецкое вино только в городских ресторанах.

К завтраку и к обеду собирался весь персонал полпредства, кроме самого полпреда.

Если первый секретарь держал себя очень важно, то можно себе представить, насколько важнее был сам полпред Иоффе. Меня он принял только дня через три, хотя я в первый же день попросил свидания.

– Тов. Иоффе так занят, что не знает, когда сможет вас принять. Я вас извещу, – сказал мне первый секретарь.

Говорят, что Иоффе был врачом. Не знаю, возможно, во всяком случае, он был интеллигент с обычной бесцветной интеллигентской речью. Он занимал большой темный кабинет,