В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Я привел эту выписку из моей статьи в гельсингфорской газете «Русский голос», потому что она очень точно передает то, что русские антибольшевики говорили союзным агентам в июне и июле 1918 года. Все это, по существу, сводилось к одной фразе – «Решительный удар сейчас приведет к распаду Красной армии, а значит и к концу советского режима, наоборот, нерешительность может быть на пользу красной армии».

Русские люди, сидевшие в Москве, были очень категоричны в своих мнениях относительно Красной армии. Я не помню никого, кто бы считал, что советские вооруженные силы того времени могли бы противостоять европейской армии. Не считали это и сами большевики. Они-то очень хорошо знали, что стоит Красная армия.

Эти мнения русских антибольшевиков в Москве, подкрепляемые мнениями военных специалистов, служивших у большевиков, передавались в Париж и Лондон. Но там, видимо, ни у кого не было психологии молниеносной войны. Наши мнения не принимались всерьез.

Самое опасное, когда противник преувеличивает силы своего врага. Он этим его укрепляет.

И вот в этот момент такого напряженного положения, когда преследуемые считали, что песенка их преследователей спета и когда многие из самих преследователей в этом тоже были уверены, в Москве раздались выстрелы, которые могли вызвать большую детонацию. Эта детонация могла произойти с третьей стороны, со стороны немцев.

Но большевикам определенно везло.

Левые эсеры, принимавшие участие в советском правительстве, разошлись с большевиками по вопросам внешней политики. Они считали, что большевики слишком уступают немцам. Об этих внутренних ссорах между большевиками и левыми эсерами даже я ничего не знал. Я ни разу ничего не слышал об этом от Бронского. А он часто мне сообщал, какие споры происходили между Лениным и Троцким или Бухариным. Конечно, по его словам, все эти споры всегда кончались победой Ленина, да так оно и было. Но о левых эсерах он никогда не упоминал. И вдруг они подняли целый бунт, восстание. Как раз когда я возвращался из Берлина в Москву, там только что прогремело несколько артиллерийских очередей. Где-то на улицах рыли окопы, хотя было не совсем ясно, кто и от кого в них будет обороняться.

Но главным действием левых эсеров в эти дни было убийство германского посла Мирбаха[411]. Блюмкин, занимавший высокое место в чеке, явился в германское посольство и заявил, что ему необходимо немедленно видеть посла по вопросу, касающемуся его безопасности. Когда посол появился, Блюмкин его убил. Все это было сделано очень просто. Конечно, Блюмкина арестовали. Но интересно отметить, что большевики его скоро выпустили. Он вступил в компартию и занимал разные высокие места. Сорвался он только уже во время гонений на троцкистов. Он тайно ездил на Принкипо повидать Троцкого. По возвращении его схватили и ликвидировали. Но все это произошло лет десять спустя.

Город затих и принял осадный вид. Большие улицы были перерыты поперек, чтобы помешать циркуляции блиндированных автомобилей, которыми, по слухам, располагали восставшие. По улицам расхаживали латышские патрули и разъезжали какие-то конники. Взбунтовавшийся отряд засел в казармах. У него были пушки. Все время ожидали, что начнется обстрел Кремля. На несколько часов был захвачен главный телеграф. Передавали даже, что в некоторые губернские города было сообщено: «Советская власть пала».

Но почему же эсеры, подняв шум, не произвели никаких действий? Почему не произошло ни одного столкновения и все выступление было ликвидировано путем переговоров, и восставшие сдали оружие? Уже тогда нам было ясно почему. Как могли эсеры, да к тому же их левая фракция, начинать борьбу с большевиками. Они отлично понимали, что не могут предложить низам большего, чем дала или обещала дать советская власть, а верхи они совершенно справедливо считали гораздо более враждебными для себя, чем коммунистов.

Восстание левых эсеров, если только это можно назвать восстанием, большевики сразу подавили. Труднее было расхлебывать последствия убийства Мирбаха. О реакции Берлина на этот террористический акт узнали не сразу. Сперва советская власть надеялась, что обойдется без особых осложнений и требований со стороны немцев. Но в Кремле поднялась настоящая тревога, когда на второй день после убийства, наконец, в точности выяснилось, что требовали немцы. Они накалились против большевиков и не хотели знать никаких левых эсеров. Для них во все была виновата советская власть, тем более что убийца занимал ответственный пост. Бронский волновался, говорил, что Ленин в ярости и что он долго совещался с главой чеки Дзержинским.

Бронский объяснил мне, что Ленин считал особенно невыгодным для положения советской власти испортить отношения с немцами в такой напряженный момент, когда готовилась союзническая интервенция и развивались действия белых сил в разных местах России.

Он мне сообщил, что, в результате совещания с Дзержинским Ленин решил усилить «карательную политику» или, попросту говоря, террор. Позже, в тот же день или на следующее утро, Бронский сказал нам с Ашубом, что немцы ставят невозможные требования и что все это может кончиться большими неприятностями. Было ясно, что он знал, что требуют немцы, но нам не говорил. Потом Бронский исчез чуть ли не на сутки.

Я думаю, что я его поймал только на следующий день вечером у него в номере в «Метрополе».

– Знаете, чем я был так занят? – спросил он меня.

– Не имею понятия.

– Ильич поручил мне уладить этот конфликт с немецким посольством[412], – начал свой рассказ Бронский. – Не понимаю, что у этих левых эсеров в голове. Из-за них мы были совсем близко к катастрофе. Но теперь, кажется, все улажено. Если впрочем, немцы не возобновят своих требований.

– Что же они требовали? – спросил я.

– Знаете, когда я приехал к ним в посольство, они вообще не хотели со мной разговаривать, – продолжал Бронский. – Им позвонили из Кремля, что Ильич поручил мне переговорить с ними. Мне было назначено свидание в посольстве. Но когда я приехал к ним, то они держали себя так вызывающие, что я вначале думал, что мне ничего не удастся сделать. Советник посольства наговорил мне массу неприятных вещей о нашей партии и о советской власти. Я ему сказал, что наша власть революционная, и мы действуем соответственными методами. Немцу это не понравилось, и он стал мне говорить, что императорское германское правительство может поддерживать дипломатические сношения только с правительствами иностранных государств, а не с отдельными партиями или организациями. Я заметил ему, что мы и есть правительство. Представьте себе, что немец на это позволил себе сказать: «вы думаете». Но