В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

Он мне сказал, что окончательное решение о мерах защиты германского посольства в Москве принадлежит германскому правительству, но он послал донесение о необходимости немедленно ввести в Москву батальон германской армии. «Это поднимет наш авторитет в вашей столице и создаст для нас те условия безопасности, без которых мы здесь не можем работать», – сказал мне немецкий дипломат.

– Вы понимаете, товарищ, – продолжал свой рассказ Бронский, – при сложившейся обстановке, когда враждебные нам силы повсюду поднимают голову, немцы в Москве могут сделать все, что им угодно. У нас нет возможностей запретить им ввести войска в Москву. Конечно, с оружием в руках мы могли бы не допустить входа в Москву одного батальона. Но ведь за ним будет стоять вся немецкая армия. А с ней мы не можем бороться. Главное же нам совершенно необходимо сохранить хорошие отношения с немцами. Ильич считает, что если мы сейчас испортим эти отношения, то все может пропасть. А если мы сохраним с ними отношения, то они смогут нам помочь против интервентов. Поэтому требование немцев меня сначала очень обеспокоило. Их необходимо было как-то успокоить, удовлетворить. Но вы понимаете, что значит ввести в Москву немецких солдат. Контрреволюция сразу бы подняла голову, и были бы возможны всякие неожиданности. Первый момент я совершенно не знал, что мне ответить. А потом я вспомнил о союзниках и эти самые союзники мне помогли. Здорово это вышло, товарищ, в дипломатии все может пригодиться.

– Я указал моему немецкому собеседнику, – продолжал Бронский, – что англичане и французы стремятся к падению советской власти в надежде, что это им поможет вновь создать восточный фронт. А значит, чтобы этого фронта не было, немцам необходимо поддержать советскую власть и укрепить ее авторитет. Появление же германских солдат в Москве, несомненно, подорвет авторитет советского правительства, чем воспользуются союзники и что поэтому будет невыгодно для германского правительства. Я выдвинул этот аргумент как крайнее средство и вдруг понял, что он подействовал на германского дипломата. Он внимательно посмотрел на меня и спросил, как мы в будущем предполагаем охранять их посольство от всевозможных неожиданностей. Я ответил, что чрезвычайная комиссия примет меры для их охраны и что организация левых эсеров распущена и многие из ее членов уже арестованы.

Кроме того, я указал советнику, что посольство могло бы усилить свою внутреннюю охрану. Мы беседовали еще довольно долго, и в результате германский дипломат согласился на все мои предложения. Он мне обещал, что германские солдаты не будут введены в Москву[413]. Ильич был очень доволен, когда я ему все это докладывал. Действительно вышло очень удачно.

Так же рассуждал и английский капитан В., которому я передал этот разговор. Он тоже был доволен, что немцы решили не вводить в Москву батальон своих солдат, считая, что это усилило бы влияние немцев в России. Ему трудно было понять, что свержение большевиков даже при помощи немцев было бы выгодно для союзников в момент, когда Германия находилась накануне военного краха.

С капитаном В. я тогда часто встречался. Он, конечно, был в штатском. Ко мне он не приходил, но наши встречи не были обставлены какой-нибудь чрезвычайной таинственностью. Я думаю, что чекисты не ходили за ним по пятам, по той простой причине, что могли даже не знать об его существовании. Раза два я даже заходил к нему. Он снимал комнату в какой-то тихой семье.

Совершенно иначе реагировали мои русские друзья на мой рассказ о разговоре Бронского с немецким дипломатом.

– Какие они тупоголовые идиоты, эти немцы, – горячился Струве. – Роют себе яму. Не видят дальше сегодняшнего дня. Конечно, они обречены на военный крах. Теперь уже ясно, что союзники их разобьют. Они и сами этого не могут не понимать. Я не могу допустить, чтобы они этого не понимали. Но как же они не понимают, что интересы Германии, интересы каждого немца требуют, чтобы большевизм был кончен в России до их окончательного немецкого военного разгрома. Если этого не произойдет, то в Германии будет большевизм. Я очень жалею, что никто из нас не может поехать в германское посольство и им это сказать. Может быть, это мог бы сделать Нольде, но он в Петербурге, да и вряд ли он захочет. Слишком уж он осторожный. Но это надо было бы сделать, сейчас, немедленно. Вы понимаете, немедленно…

Английская делегация у комиссара торговли

Выступление левых эсеров еще больше приподняло настроение и сгустило атмосферу в Москве. Со всех концов России продолжали приходить известия о росте антисоветского движения. О восстании в Ярославле мы знали смутно, и не точно. Большевики делали все возможное, чтобы точных сведений об этом не дошло до Москвы.

В двадцатых числах июля антибольшевистская Москва была потрясена известием об убийстве царской семьи в Екатеринбурге.

В одном из нижних зал Метрополя, где устраивались разные коммунистические собрания, состоялось собрание одной из главных советских организаций, возможно, что это был ВЦК, а может быть, что-то другое. В числе избранной публики я присутствовал на этом собрании. Я видел, как на импровизированную трибуну поднялся Ленин и заявил, что от Екатеринбургского Совета получено известие, что вследствие приближения чехословацких банд пришлось ликвидировать семью Николая Второго[414].

Ленин сообщил, что Екатеринбургский Совет просит задним числом одобрить его действия.

В ответ на эти слова все собравшиеся поднялись и своим криком вынесли одобрение Екатеринбургскому Совету.

Среди общего шума и гула голосов можно было расслышать отдельные возгласы: «Смерть кровопийцам», «Всех расстрелять», «Смерть каждому, кто против нас».

У меня осталось какое-то черное впечатление об этом собрании. Даже лица этих вершителей судеб Советского государства мне казались темными, почти черными. Среди собравшихся было немало молодых рабочих. Они все были очень встревожены. Мне стало жутко, и я даже не мог заставить себя после этого очень короткого собрания подняться в номер к Бронскому.

В Москве еще не верили страшным вестям из Екатеринбурга. Им не хотели верить. И это собрание явилось как бы окончательным подтверждением совершенного злодеяния.

Мой рассказ о нем у Струве произвел давящее впечатление на слушавших. Все сидели и молчали. О чем было говорить.

Даже английские агенты, те самые, которые не особенно любили быть на виду, были потрясены.

Но они старались поддержать наш дух. Вести с запада были хорошие. Они повторяли нам, что вопрос об интервенции был окончательно решен и что предполагались крупные военные