В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

что он послан с какой-то миссией. Слишком внимательно к нему относились видные большевики, и он часто виделся с Иоффе. Раза два он поднимал вопрос о необходимости революционной работы среди французских рабочих. Не этим ли объясняется его поездка в Швейцарию.

В ожидании этой визы я много бродил по городу и в полпредстве делал вид, что собираю необходимые для меня материалы. Но все это ограничивалось покупкой книг и журналов.

Последний раз в шумном и оживленном Берлине я был летом 1912 года, и в июне 1918 года он меня, прежде всего, поразил своей тишиной и пустотой. Немцы притихли или затихли. Они были удручены и подавлены – раздавлены войной. В Москве под большевиками летом 1918 года было куда больше жизни, чем в императорском Берлине. Улицы были пусты. Уличное движение свелось до минимума – очень мало извозчиков и редкие автомобили, только с военными. Как ни странно, но я даже видел самого Вильгельма[403], проезжавшего по одной из центральных улиц в автомобиле.

На площади, почти перед Рейхстагом, высилась огромная деревянная фигура Гинденбурга[404]. Вокруг нее были леса и лестницы. Немцы поднимались по ним и вколачивали гвозди в деревянное тело своего фельдмаршала. Так постепенно из деревянного он должен был превратиться в железного. При мне гвозди доходили до верхней части живота.

Странные идеи иногда приходят в голову – изгвоздить собственного фельдмаршала.

После окончания войны союзники предписали убрать все это сооружение.

Магазины были почти пусты, только в витринах красовались привлекательные вещи, которых нельзя было купить. Книжные лавки составляли исключение, по-видимому, в Германии все время выходили книги. На больших улицах, в центре города, были выставлены огромные карты западного фронта и около них ежедневно вывешивались военные сообщения. Только эти витрины с картами войны прямо напоминали, что идет война. А так у города был мирный, только застывший вид. О налетах не было и речи, и, насколько помнится, город не был затемнен.

У витрин с картами всегда стояла небольшая толпа. Немцы внимательно изучали положение на фронте. В течение того времени, что я был в Берлине, сперва выставляли только короткие сообщения о том, что на фронте без перемен, а потом начали появляться известия о том, что немцы успешно отбивают атаки противника. Я понял, что началось какое-то наступление. Это и было наступление маршала Фоша[405], которое привело в ноябре к окончательной победе союзников.

– Без конца все те же сообщения. Все это нам давно известно. К чему все это. Пора кончать, – как-то услышал я за собой мужской голос. Я обернулся. За мной стоял пожилой немец в котелке.

О том, что пора кончать, мне довольно откровенно говорили мои соседи по столику в ресторанах. Я ходил не в народные, а в хорошие рестораны. Многое давалось только по карточкам. Сервировка была нарядная, но на больших тарелках лежали очень маленькие кусочки. Почти каждый раз, что я бывал в ресторане, немцы заговаривали со мной. Я отчасти потому и ходил по ресторанам. Немецкая буржуазия была благодарна, именно благодарна советской власти за прекращение войны. Одни считали, что мир на Востоке спасет Германию от военного разгрома на Западе. Другие, не стесняясь меня, иностранца, да еще в их глазах советчика, говорили, что слишком поздно замирились с Россией и поэтому уже нельзя избежать катастрофы на Западе. Вообще у большинства немцев было обреченное настроение. Я не скрывал, что находился в «правительственной командировке». Иногда, но редко, меня расспрашивали о большевиках, но никогда их не критиковали и не высказывали опасение, что они могут натворить бед в Германии. Все это я говорю о немецкой буржуазии, которую я встречал не в дешевых ресторанах.

Почти все немцы были обижены на императора Николая II за то, что он допустил войну между Россией и Германией.

– Как же так, кузен нашего кайзера и стал воевать с нами. Вот теперь и поплатился за это – говорили мне немцы.

Кстати сказать, император Николай II не был кузеном Вильгельма II, но императрица Александра Федоровна была двоюродной сестрой Вильгельма II, потому что у них была общая бабушка – королева Англии и императрица Индии Виктория.

Я несколько раз видел, как наши пленные мостили берлинские улицы[406]. На них были лохмотья нашей военной формы. Лица были истощены и печальные. Работали они молча. Я останавливался и смотрел на них, но заговаривать с ними не решался.

Я почти ежедневно наведывался у секретаря полпредства о моей визе. Наконец он мне сказал, что Иоффе меня хочет видеть. Полпред был очень краток со мной.

– К сожалению, я не смог достать вам визу в Швейцарию. Вам пора возвращаться в Москву, – сказал он.

Я попробовал убедить его в том, что Бронский придает большое значение моей поездке в Берн, но не убедил.

– Ничего не могу сделать. Когда вы едете? – настойчиво спросил Иоффе.

Пришлось сказать, что на следующий день.

– Скажите Бронскому, что Красин здесь выясняет все торговые возможности, – сказал полпред и потом, прищурясь, добавил:

– А Радеку скажите, чтобы не разводил панику. Так прошу и передать. Ленин власть удержит, в этом я не сомневаюсь.

Его слова, как и все, что я видел и слышал в Берлине, я передал, но только не Радеку, а друзьям.

Еду назад через Александрово, Варшаву. Со мной в купе русский еврей, застрявший во время войны в Германии и, по-видимому, принявший подданство. Едет в Варшаву к родным. Он прожил все эти годы в Нюрнберге. Своими рассказами этот еврей впервые подорвал мое доверие к немецкой честности. Все хвастал, как он, следуя примеру всего населения, подкупал продовольственных чиновников и получал неограниченное количество карточек. Уверял меня, что за деньги в Германии во время войны можно было добиться чего угодно. При выезде из Германии осмотр гораздо внимательнее, чем при въезде. Несмотря на мои курьерские документы, таможенники потребовали, чтобы я открыл чемоданы. Я запротестовал, заставил вызвать старшего, который и пропустил меня.

Не без волнения подъезжал я к Скерневицам[407], сейчас будет Равка[408], где в 1915 году в течение полугода был фронт. Месяцев пять прожил около этого фронта, как раз недалеко от линии железной дороги. Вот побитый снарядами лес. Здесь стояли наши батареи. Вот деревня, где находился штаб дивизии. Значит, мы проехали линию окоп. Однако я внимательно смотрел в окно, но их не заметил. Оказывается, все уже сровнено и мирно колышущийся хлеб закрыл те места, где три года тому назад немцы впервые пустили газ, превративший всю местность