Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

запятую с ним стоит поставить и Льва Рохлина, успевшего побывать и системным (депутатство от тогдашней партии власти, взявшей его себе в предвыборную тройку), и антисистемным (как все уже знают, готовил военный мятеж и, скорее всего, именно за это был убит) политиком, и Бориса Громова, при позднем Горбачеве символизировавшего консервативный поворот Кремля, когда Громова вместе с Борисом Пуго назначили руководить советским МВД, а потом много лет управлявшего Подмосковьем, и красно-коричневую легенду Альберта Макашова, в восьмидесятые командовавшего большим военным округом, а потом много лет отвечавшего в Госдуме за антисемитизм и угрозу неосталинистского реванша, и Валентина Варенникова, закончившего карьеру где-то около Сечина. Но какими бы яркими ни были эти образы и биографии, ни об одном политическом генерале нельзя сказать, что он действительно сыграл или хотя бы мог сыграть какую-нибудь реальную роль в отечественной истории. Продавая обществу и элитам свой мундирный имидж, генералы-политики принципиально ничем не отличались от штатских современников – ни за Лебедем, ни за Рохлиным, ни за Макашовым, ни за Руцким никогда не стояла армия, они не были ее голосом, и если Рохлин хотя бы претендовал (неудачно и трагически) на то, чтобы выражать ее интересы, все остальные ориентировались на сугубо гражданский электорат и гражданских союзников. Отдельной оговорки заслуживают генералы, добившиеся политического успеха на региональном уровне, прежде всего на Кавказе, где титульное этническое происхождение в сочетании с генеральскими погонами чуть ли не автоматически привели к власти Джохара Дудаева и Руслана Аушева, но это местная специфика и опять же – кавказские лидеры представляли чьи угодно интересы, но точно не Советской (или уже постсоветской) армии, Дудаев с ней вообще воевал.

Это ключевая особенность политических карьер российских военных – играя на понятных исторических ассоциациях хоть с Пиночетом, хоть с Наполеоном, все они на самом деле были просто политиками, чья политическая карьера не имела отношения ни к армии, ни к военному сословию. Советско-постсоветская армия никогда не была настоящим институтом или центром влияния, ее субъектность всегда ограничена комиссаром и особистом, своих интересов и представителей у нее нет и быть не может, поэтому генерал в российской политике – это просто необычно одетый политик, не более.

Выдвижение Суровикина в публичные фигуры наделяет его политическим весом, который, скорее всего, не будет зависеть даже от военных успехов и неудач – настоящие генералы сражений не проигрывают, у них в худшем случае крадут победу, это вообще не проблема. Но политический вес и субъектность – не одно и то же. Пока перед нами новый «доктор Проценко», которого можно будет использовать на (если до них когда-нибудь дойдет дело, конечно) очередных выборах, или еще для чего-нибудь не очень важного, условно, как доверенное лицо будущего преемника. Видеть в нем какой-то другой потенциал оснований нет – даже не скажешь, что у него есть шанс стать исторической фигурой, ведь он уже был ею когда-то.

21 октября 2022

Довоенная Россия пока еще слишком похожа на нынешнюю, чтобы их друг другу противопоставлять, но все же это другая страна с самого начала, с 24 февраля. Ее еще видно с той оторвавшейся льдины, на которой нас теперь несет в океан (или сразу в ад?), но время скучать еще не пришло, и воспоминания скорее злят – все, что происходило до февраля, кажется теперь направленным движением именно к нему, к войне, и у каждого, кого война застала в этом движении, есть в довоенном прошлом моменты, когда еще можно было свернуть, отойти, а кто пассионарнее и отчаяннее – может, и помешать движению, встать на пути, как вставали те, чей радикализм скорее смущал современников, чем вдохновлял – Ирина Славина, приморские партизаны, да даже и Аркадий Бабченко, почему нет, в конце концов. Прежнее сосуществование воспринимается теперь как недопустимый и трагический компромисс, и мирное время кажется прожитым впустую, а единственным приобретением оказывается ответственность если не соучастника, то, по крайней мере, равнодушного, прошедшего мимо, не оказавшего помощь жертве и не остановившего злодея.

Довоенные привычки, переносимые в новое время, раздражают и кажутся нелепыми – это касается не только воспетого многими апероля на верандах, но даже и модного в последние дни «Нет вобле!», сенсационность которого на самом деле в том, что и судья по какой-то причине согласился сыграть по правилам 2012 года («человек-яйцо просто гуляет»), хотя он уже имеет все возможности даже за «воблу» посадить в тюрьму на годы, или даже не судья – ты со своей постиронией демонстрируешь интеллектуальное превосходство над репрессивной машиной, а через минуту собираешь с земли свои выбитые зубы, потому что репрессивная машина и не нуждается в том, чтобы кого-то интеллектуально превосходить. Строго говоря, так было и до войны, и не существовало уже тогда абсолютной страховки от выбитых зубов – риск быть посаженным, убитым, ограбленным по умолчанию прилагался к другим возможностям того времени, но вероятность неприятностей не выходила за те же допустимые пределы, что и с обычным несчастным случаем вроде ДТП, опасные зоны были обозначены довольно четко (политика или шире – любые конфликты с государством), а вне опасных зон можно было жить в едином ритме с остальной страной, то радуясь футбольному чемпионату или Крымскому мосту, то сопереживая «Зимней вишне» или журналисту Голунову. В той, уже утраченной реальности, было много такого, чему стоило противостоять, и в принципе несложно описать довоенное прошлое как непрерывное противостояние государства и людей – эпизодов беззакония, насилия, коррупции в довоенной России без счета, но ведь не ими одними все исчерпывается, и даже тот, кто внимательно следил за несправедливыми посадками, пытками, запретами – даже у него ведь в этой жизни происходило что-нибудь еще. То, чего никогда больше не будет, и по чему не получится не скучать.

Или даже так – допустим, реальность России десятых действительно была прежде всего противостоянием государства и людей, да даже и добра и зла, тут это противопоставление уместно. Но противостояние – это процесс, сюжет, развязка которого впереди. Это сейчас мы понимаем (кто-то не хочет пока понимать, но будем считать, что и он поймет), что в этом году противостояние завершилось, зло победило, но до войны это был незавершенный сюжет, и именно его незавершенность не дает права на достоверность ни одному из возможных ответов на вопрос, насколько довоенная жизнь в России была хороша или плоха. В том противостоянии успехи и достижения были у обеих сторон, а у кого их было больше (так-то, наверное, у государства), даже и значения не