Ничего хорошего. От начала войны до похорон Навального. - Олег Владимирович Кашин

посаженного по какой-нибудь экономической статье Евгения Пригожина, и переведенного «на повышение» куда-нибудь в Москву замом к Золотову Рамзана Кадырова; дело не в том, что их показная воинственность будет как-то опасна для послевоенного Путина, скорее – он столкнется с потребностью убедительно доказать всем заинтересованным сторонам, что недовольство им со стороны ультралоялистов проходит по той же категории, что и протестные силы, которые уже вне закона. Патриот-реваншист в послевоенной России – такой же враг, как и навальнист. Ну и стоит ли отдельно уточнять, что снова будут массово сажать в тюрьму нацболов – эта привычка у путинского государства просто вшита в ДНК.

Война дала новую жизнь многим экзотическим ролевым моделям лоялизма – и в версии «Захар Прилепин», и в версии «Егор Холмогоров». Ценностная размытость государственных дел и слов позволила людям, строившим собственные системы идеологических координат, пусть и лицемерно, обманывая даже себя самих, но находить у себя пересечения с властью и быть ее союзниками. Ни Прилепин, ни Холмогоров в послевоенной путинской России невозможны. В условиях мира единственной жизнеспособной моделью останется «Маргарита Симоньян», основанная на абсолютной правоте начальника, даже если тот завтра скажет или сделает что-то, полностью противоположное вчерашнему, но если на уровне пропагандистов этот принцип кажется вполне реализуемым, до сих пор неясно, как он может подойти к правящему классу, номенклатуре. Какой бы зашифрованной и тайной ни была сейчас «партия мира», очевидно, она существует, и понятно, чего она добивается – собственно, мира, переговоров. А когда эти цели окажутся достигнуты, к чему стремиться ей дальше? Единственный возможный маршрут – депутинизация, хоть в виде переворота, хоть в виде посмертного развенчания культа личности. Это сейчас у них война и круговая порука, сцементировавшая высшую власть так, что даже всеми презираемому Шойгу ничего не грозит, как был министром, так и остается. Без войны не станет и круговой поруки, и ограничителей, мешающих им есть друг друга, не останется. Наверное, с этой точки зрения возможностей съесть кого-нибудь у Путина еще долго будет больше, но он ведь все равно один, и любая номенклатурная группировка, как бы случайно она ни сложилась, сможет оппонировать ему гораздо более уверенно, чем до войны и тем более в военное время. Северокорейский (он же иранский) путь послевоенного развития нужен одному Путину, у кого угодно другого, будь то реваншист или капитулянт, всегда будут дополнительные намерения и надежды, а движение к ним, даже медленное и робкое, возможно только по направлению от Путина. Проигранная война неизбежно влечет за собой проигранную власть – надо только подождать.

11 ноября 2022

Путин умер 24 февраля в своей сочинской резиденции, в своем бункере, в своей постели, не дожив до суда, не дожив до пятого срока, не дожив до транзита, но кто ждал этой смерти, кто грезил бесплатным борщом и лужей мочи, тот тоже ничего не дождался; никто не крикнул «Хрусталев, машину», никто не рявкнул на охранника, что товарищ Путин просто спит и не трогайте его, никто не бросился делить наследство, нет, все было по плану и организованно, тувинский шаман, гаитянский кукольник, оленья кровь, ароматный дым, не раз отрепетированная процедура – и он встал и пошел. Смотрел по телевизору записанное заранее собственное обращение, купался в бассейне, звонил по телефону, читал Старикова. Ожившим мертвецом быть – странно, наверное, но интересно. Как в кино.

Это уже не опишешь другими выражениями, здесь уже нет политики и нет истории, в том числе военной. Новая жизнь, начавшаяся в феврале – точно ли это жизнь? Мертвые глаза, мертвые голоса, мертвое слово, зарифмованное или обычное, трибунное. Жизнь отступила, затихла, ушла, начался парад мертвецов. Немигающий рыбий взгляд минобороновского спикера. Потухшие глаза его звездоносного босса. Совсем другой, чем раньше, голос телевизионного Соловьева, неживой шепот, неживые крики. Портреты убитых с прифотошопленными парадными мундирами. Та женщина с флагом, как будто с косой. Новый вкус сетевых гамбургеров и сетевого кофе, неуловимая разница между прижизненным и посмертным.

Тот дед с велосипедом у взорванной переправы – живой, а который рядом в каске – кажется, нет. Возможно, это только кажется, и на самом деле у человека просто плохое настроение, но вспомним – мы видели его и таких, как он, и в хорошем настроении, совсем недавно, когда новый главный по непростым решениям праздновал свой день рождения ударами по критической инфраструктуре, «вгонял в каменный век», и те, которым сейчас грустно, веселились и радовались, но намного ли меньше в том веселье было ада, чем в нынешней их печали?

Их печаль, говоря откровенно, смотрится даже менее жутко, чем радость, и если есть в этих восьми месяцах какая-то справедливость, то она в том и заключается, что радостей у них – по минимуму, а то ведь могли бы и с Крещатика смотреть на нас своими неживыми глазами, «жарить ковбаску», Ленина своего возвращать на постаменты, ворошить могилу не одного Потемкина, а всех, до кого дотянулись бы. В этом сюжете нет ни чести, ни родины, ни памяти предков, ни русского языка, в нем только конкретные имена и конкретные лица, внушающие ужас и отвращение, даже если кто-то (в конце концов, тот же «Санькя» – хорошая книга) помнит их живыми.

Здесь нет повода чему-то радоваться. До сих пор не разрешена драма с самым массовым на нашей памяти взятием заложников, которое зачем-то назвали мобилизацией, ежедневно погибают люди, а тех, кто уже убит, еще годы и годы искать, раскапывать, опознавать, хоронить. Мрачный путь, открывшийся перед Россией, тянется на поколения вперед, но лучше ли было, когда все, что выплеснулось теперь, было задрапировано и забетонировано собянинской плиткой, завешано фонариками Никольской и заглушено телевизором?

Обломки разрушенной жизни еще долго будут вызывать ностальгию, но стоит помнить, что и та мертвечина, которая восторжествовала в феврале и которая взвыла сейчас – была всегда, и среди тех, кто стал лицом этой войны, нет ни одного пришельца или дебютанта – все были, все ждали своего часа, все терпели. Терпели – нас в том числе.

Путин говорил, что ему («нам») не оставили выбора – это верно. В войне, в которой даже на уровне замысла не было ни капли добра, правды, здравого смысла, и путь один – в пропасть, и союзник один – из того медведевского поста про иблиса.

Война идет долго, случаются дни и даже месяцы относительного затишья, ожидание развязки то обреченное, то с надеждой, но каждый раз, когда события на фронте вызывают выплеск эмоций в том числе