«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

Иногда при отсутствии подобных авторских прозаических «комментариев» семантика образов остается неясной. Так дело обстоит со стихотворением «Лев», помещенным в начало сборника, чем подчеркивается его значимость.

Еще две темы сборника «Новые стихотворения» возвращают нас к проблематике ранних произведений Мережковского. Прежде всего, мы имеем в виду любовную лирику. В третьем сборнике она занимает куда более скромное место, чем в предыдущих и вообще в стихах других поэтов-современников. В отличие от любовной лирики Мережковского-студента, которая была в целом неудачной (головной и книжной), стихотворения этого сборника подкупают подлинностью и мучительной безысходностью переживания в соединении с холодным самоанализом, что делает их характерными и запоминающимися. Они относятся к типу исповедальных и посвящены Гиппиус. Как правило, любовь предстает в них «поединком роковым». Страх потери независимости (рабства) и невозможность победить гордость не дают героям «ни всей душой возненавидеть, ни беспредельно полюбить», и в то же время независимо от них «она растет всегда, везде, как смерть, могучая, слепая любовь, подобная вражде». В более ранних стихотворениях разрешение этих мучительных противоречий герой видит только в смерти одного из любящих («Одиночество в любви», «Любовь-вражда»)1372.

Два более поздних любовных стихотворения, с близкой образной системой «рабства» и «цепей», включаются в круг «новых» текстов, так как вступают в диалог между собой, тяготея к тем «пределам» и «полюсам», о которых мы говорили. В первом – «Признании», обращенном к возлюбленной, безутешная печаль в сочетании с бесконечной жалостью ведут к смирению и покорности. В стихотворение же «Проклятие любви» каритативная любовь («Ужель непобедима жалость?») и любовь-эрос сплетены. Герой восстает против рабства, мечтает «разбить» цепь любви и обращается к Богу с просьбой избавить его от страсти. Стихотворение заканчивается эмоционально сильными афористичными стихами, констатирующими тщету молитв:

И нет свободы, нет прощенья.

Мы все рабами рождены,

Мы все на смерть и на мученья

И на любовь обречены1373.

(I, 487)

Тема тщеты молитв станет центральной для цикла «De profundis», построенного на оппозиции богооставленности и упования. Цикл, состоящий из четырех стихотворений 1892 года, имеет подзаголовок «Из дневника», что также говорит об исповедальном характере включенных в него текстов. Два из них, «Неразрешимые вопросы» и «Молитва язычника», погребенные в цензурном ведомстве, не попали в печать. Первое развивает линию карамазовского «бунта» из раннего сборника и проникнуто глубочайшим интеллектуальным скепсисом по отношению к Божьей справедливости. Пять его четверостиший – это пять «роковых вопросов», отрицающих теодицею. Во втором стихотворении лирический герой – «язычник» в доницшеанском значении этого слова, то есть, как в эпиграфе ко второму сборнику, герой, стоящий на пороге новой веры, тщетно взывающий к тому самому Неведомому Богу, о котором также речь шла в «Символах». Герой молит его «пощады, отклика, иль знаменья, иль чуда», но христианский Бог (на то, что Неведомый Бог здесь является Христом, указывает цитата из Нагорной проповеди в первых строках стихотворения, вложенная в Его уста), совсем как в будущих романах Мережковского, суров и беспощаден. Он хранит «молчанье страшное» и ждет, «как вездесущий Враг», «как Судия» смерти героя, взывающего к Нему, стучащего в Его дверь и жаждущего Его любви1374.

Однако, в отличие от настроений Мережковского-студента, бунт против несправедливого миропорядка и едкая горечь богоотверженности в стихотворениях этого цикла не порождают сомнения в самом существовании Бога. Наоборот, именно внутренняя борьба и сомнение поддерживают, по мнению поэта, живую веру. Смертельная борьба в душе героя находит отражение и в двух включенных в сборник стихотворениях этого цикла – «Усталость» и «De profundis», причем эти тексты опять-таки создают два эмоциональных полюса. Первое, проникнутое бессилием, отказом от земных надежд, мук и наслаждений, выражает приятие Бога в виде полного буддийского отречения от жизни («кажется порой, что радость и печаль, и жизнь и смерть – одно и то же»). «Ожесточенный дух» героя второго стихотворения уже несет в себе те демонические начала, которые будут присущи будущим ницшеанским героям:

Люблю я смрад земных утех,

Когда в устах к Тебе моленья —

Люблю я зло, люблю я грех,

Люблю я дерзость преступленья.

(I, 491)

Следует заметить, что в третьем сборнике тема Антихриста звучит приглушенно. Это объясняется тем, что значительную его часть составляют тексты, относящиеся к доницшеанскому периоду (в том числе и цикл «De profundis»). Лирический герой цикла страстно борется с искушением, отрицает благостность и справедливость Бога, но не помышляет о пути Дьявола, который избрал Юлиан.

Вообще, декадентские темы появляются в поэзии Мережковского с некоторым опозданием (относительно его прозы) и более четко проявляются в произведениях, уже не попавших в сборник. Это в первую очередь относится к поэме «Старинные октавы», начатой в середине и законченной в конце 1890‑х годов.

Поэма синтезирует поэтические приемы, использованные в жанре поэм на современную тему. Как и «Семейная идиллия», она посвящена описанию реальной семьи, с упоминанием настоящих имен и фактов биографии, не имеет ни интриги, ни развития характеров, но все это оправдано ее мемуарным жанром. Им же объясняется обильное введение в поэму быта, запомнившегося герою-ребенку до самых мелочей (например, фарфоровым дачным чашкам «с зеленым ободком» в ней посвящено четыре строфы).

От ранних поэм в ней сохранены и отсылки к Пушкину. Реминисценцией из Пушкина открывается поэма. Мы имеем в виду признание автора в том, что он давно хочет написать поэму октавой (ср. «Домик в Коломне»), и само обсуждение возможностей этой строфической формы. К Пушкину же восходит прием обсуждения с читателем текста поэмы, в частности правомерности сделанных автором обобщений и сравнений. Так, во «второй песне» (кстати, уже такое название глав выглядит подчеркнуто архаичным) автор просит читателя не смеяться над тем, что от сравнения двух возлюбленных героя он переходит к глобальным философским размышлениям о земной и небесной любви, то есть над тем самым прозрением за банальными явлениями мира духовных сущностей, которое Мережковский акцентирует в трех ранних поэмах. К пушкинским приемам относятся и «лирические отступления», правда при мемуарной стилистике они не создают слома повествовательного жанра, который ощущался в нарративных ранних поэмах или в тексте-источнике («Евгении Онегине»). Наоборот, обсудить в поэме многие волнующие поэта проблемы позволили именно эта ее форма и исповедальный тон, предполагающие обильные авторские размышления. «Бесхитростный дневник пишу, не повесть», – замечает автор в начале поэмы. Таким образом, прежние «новации» здесь используются без привкуса эксперимента и тенденциозности, на редкость органично.

Вообще следует отметить, что в «Старинных октавах» Мережковский реже прибегает к прямым пушкинским реминисценциям. Но принципиально важно здесь функционально иное использование поэтики начала XIX века. В отличие от ранних поэм, цитаты и парафразы вводятся не прямо, а особо обыгрываются, поэтому не производят впечатления подражания. Так, в ироническом, «сдвинутом» контексте воспринимается образ «зефир весенний», поскольку он приносит запах «москательных лавок, мяса и рыбы» с ближайшего рынка. Ирония заложена и в парафразе «богиня синьки, мыла и крахмала», выдержанном в стилистике пушкинской эпохи, – так поэт называет свою детскую возлюбленную «прачку Лену». Оттенок стилизации может дать и контекст. Например, рассказывая о «бесстыдном» подражании Пушкину в детских стихотворениях, Мережковский сгущает образную систему начала XIX века, называя их «нежными грехами стыдливой музы» и т. д. Стилизаторский код задает и заглавие (особенно дублирующий его французский перевод), которое, вероятно, было дано перед публикацией в журнале «Золотое Руно» (1906, в рукописи название поэмы – «Жизнь»). Кроме того, в самом журнале поэма попадает в круг символистских литературных стилизаций (интерес к стилизации как раз в эти годы достигает апогея), что влияет на ее читательское восприятие.

Видимо, автор остался удовлетворен поэмой, поскольку в последнее избранное «Собрание стихов» (1910) из всех поэм на современную