«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

жизни, вечное веселье и солнце мира, золотая мера вещей – красота»1327, а в самой личности поэта – жизнерадостность, ясность души, «веселье в мудрости»1328. Вообще, веселость становится основной характеристикой музы Пушкина – «лучезарной, играющей, как пена волн, из которой вышла Афродита»1329 – и самого поэта. Весельем он побеждает «ужас обыденной жизни»1330 и, исполненный веселья и мужества, как истинный эллин, встречает смерть1331.

Всю последующую русскую литературу Мережковский называет «изменой тому героическому началу <…>, которое было завещано <…> Пушкиным»1332, рассматривая ее в параметрах главной оппозиции и указывая, что она «будет звать к смирению в Боге»1333. Или, используя образ из предыдущей статьи, он видит и на русской литературе ту же тень «от позорного орудия римской пытки», которая покрыла собой все явления европейской культуры.

Как это странно! – восклицает он. – Начатая светлым, самым жизнерадостным из новых гениев, русская поэзия сделалась поэзией мрака, отчаяния, самоистязания, болезни, жалости, страха смерти1334.

И наконец, в статье о Пушкине повторяется мысль, что «возрождение той духовной гармонии», которая является «плодом тысячелетних стремлений» человечества, предстоит современному искусству. Мережковский провидит эту возможность, исходя из того, что современное искусство являет собой разлад более глубокий, чем искусство при Леонардо или Гёте, и как пример «двух бездн» называет имена Шопенгауэра и Ницше, Достоевского и Толстого. Но именно углубление «бездн», с его точки зрения, свидетельствует о необходимости и «возможности» их «примирения более всеобъемлющего и гармонического, чем это было до сих пор»1335. Мережковский прямо возлагает эту миссию на плечи новой русской литературы. И то, что задатки будущего Возрождения «скрываются в глубине русского миросозерцания», доказал, по его мнению, своим творчеством именно Пушкин1336.

Итак, в первых романах трилогии и в статьях 1895 года мы сталкиваемся с оформлением тех интенций жизнетворческого осмысления искусства, которые лишь наметились в статье «О причинах упадка…». При этом заявленные в критике середины 1890‑х годов задачи символизма оказываются намного серьезнее, чем разрешение чисто эстетических и нравственных проблем. Цель символистского искусства – преображение жизни. Эти глобальные задачи сделали русский символизм явлением куда более фундаментальным и глубоким, чем его европейский прообраз. Так осмыслял в ретроспективе это течение и сам Мережковский:

Декадентство в России имело значение едва ли не большее, чем где-либо в Западной Европе. Там оно было явлением по преимуществу эстетическим, то есть от реальной жизни отвлеченным; в России – глубоко жизненным, хотя пока еще подземным – одним из тех медленных переворотов, оседаний почвы, которые производят иногда большее действие, чем внезапное землетрясение1337.

Новое искусство, по мысли Мережковского, должно снять с души современного человека разрывающие ее противоречия и слить вечные метафизические начала «Олимпа и Голгофы», то есть античной и христианской культуры, в новое синтетическое целое. Иначе говоря, Мережковский возлагает на новое искусство, на русский символизм, а значит, в первую очередь, на свои собственные плечи, непомерные задачи. Ему предназначено решить вечные экзистенциальные проблемы человека и человечества – возродить идеальное мироустройство, которое представляется ему в это время в виде универсальной «языческой» модели культуры, где реальный образ пластической и живописной антично-ренессансной красоты дополнен представлениями о героическом, светлом, веселом, здоровом, стихийном и беспощадном эллинском мире, исполненном величия, истинной свободы, мужественной силы и жестокости, проистекающей от «первобытной суровости духа», то есть аполлоническими коннотациями ницшеанской концепции античности1338.

Таковы идейные искания Мережковского 1890‑х годов. Что же касается душевных переживаний писателя этого времени, то они оказались совершенно за рамками художественного материала1339. И лишь один мотив приоткрывает завесу над реальной биографией поэта – мотив одиночества художника и его чуждости миру, настойчиво и пронзительно звучащий и в прозе, и в поэзии.

Начало 1890‑х годов – тяжелый период в жизни Мережковского. Именно в эти годы вокруг его творчества сгущается атмосфера полного непонимания и злобной враждебности.

Г. Мережковский окружен в нашей печати такою тучею недоброжелательства, как едва ли кто другой из современных писателей, – констатировал один из редких объективных критиков его творчества. – Результаты этих нападок налицо: в массе читателей укоренилось какое-то предвзятое недоверие к произведениям г. Мережковского, какое-то враждебное предубеждение против всего, что им написано1340.

Это непонимание приводило писателя в отчаяние. Оно сквозит в ранних письмах к редким близким знакомым, где поэт жалуется на «безнадежное одиночество», агрессивное нежелание понять его произведения, на «скучную и мертвенную злобу» литературного окружения1341. В 1894 году в разговорах с А. В. Половцовым, вспоминая, как «за „Символы“ Буренин обозвал его дураком, а Скабичевский изменником», Мережковский признавался, что «журнальная цензура хуже официальной»1342. Об этом же он писал в трактате «Л. Толстой и Достоевский»: «В России образовалась вторая цензура, более действительная, более жестокая, чем первая, – цензура „общественного мнения“»1343. Жалобы эти имели более чем веские основания: близкий к Мережковскому в эти годы Перцов вспоминал, что писатель был тогда «настоящим литературным изгнанником»1344.

В начале 1890‑х годов редеет круг литературных друзей. Умирает Плещеев, происходит охлаждение отношений с Н. Минским1345. Напомним, что 1890‑е годы были периодом тех самых метафизических «романов» Гиппиус, о которых мы упоминали выше. Романы эти не могли не породить временного отчуждения между супругами, что усугубляло чувство одиночества. Мережковский оказывается в почти полной изоляции (наиболее близкий ему в эти годы Перцов жил тогда в провинции). Реальные единомышленники появляются у него лишь во второй половине 1890‑х годов. Мы имеем в виду знакомство с В. В. Розановым (апрель 1897 года), который на рубеже столетий был, по всей видимости, единственным «духовно близким» Мережковскому человеком, а через год – сближение с группой журнала «Мир искусства» (1898). Особенно важным оказалось вторичное знакомство (первое, беглое, состоялось в Ницце в 1893 году) с одним из членов этого кружка, Д. В. Философовым.

Но, повторяем, все это происходит позже. К середине же 1890‑х годов положение поэта было, вероятно, столь отчаянным, что З. Н. Гиппиус предпринимает ряд мистификаций. Аким Волынский вспоминал, что она посылала мужу «по почте разные эпистолярные восторги, как суррогат недостающей ему славы и общей сочувственной оценки под заимствованным псевдонимом Снежной Королевы»1346. Вероятно, к типу подобных же мистификаций относятся и письма к Мережковскому О. Д. Ниловой. Впрочем, Нилова была вполне реальной петербургской дамой, и письма к ней Мережковского 1894 – начала 1900‑х годов сохранились1347. Сохранилось и одно письмо к ней Гиппиус, из которого можно заключить, что она в какой-то мере инспирировала восторженные письма корреспондентки, показав ей «для образца» письма «Снежной Королевы». Судя по всему, Мережковский наивно верил в существование этих внутренне близких ему читательниц, и, быть может, эта вера в какой-то мере помогла ему преодолеть отчаянье, одиночество и горечь непонимания. Во всяком случае, Ниловой (с которой он, по всей видимости, краткое время был интимно близок) Мережковский посвятил одно из наиболее удачных своих стихотворений1348, а Снежной Королеве, как мы предполагаем, – весь третий сборник1349.

Эволюция мировоззрения находит отражение и в поэзии Мережковского, который до коца 1890‑х годов продолжает осознавать себя по-прежнему поэтом par exellence1350. Она сказалась, прежде всего, в смене жанровой ориентации. Так, в самом начале третьего периода, обозначившегося после выхода «Символов», поэт еще продолжал писать «легенды» – поэтические переложения «чужих» сюжетов («Иов», «Расслабленный»). Но на этом практика стихотворных переложений закончилась1351. И после 1892 года, если не считать поэмы «Старинные октавы», он становится чистым лириком.

Следует заметить, что поэзия Мережковского в целом более традиционна, чем его проза. Сборник под названием «Новые стихотворения» соответствует ему лишь отчасти: не только указанные «легенды»,