Исследования по исихастской традиции. Том второй. Многогранный мир исихазма - Сергей Сергеевич Хоружий

возрождение развивалось по Достоевскому: дальнейший этап русского старчества, связанный с деятельностью «старца в миру» о. Алексия Мечева, сына его, священномученика о. Сергия Мечева, катакомбными общинами исихастского духа в пору большевистских гонений, существенно опирался на идеи «монастыря в миру», искал и находил новые формы их воплощения 207. Современные же исследования исихазма показывают, что корни этих идей были заложены в православной аскезе изначально. Как пишет митр. Диоклийский Каллист (Уэр), уже у первых отцов-пустынников, начиная с самого св. Антония, путь подвига следует парадигме Бегство — Возврат, означающей, что полный уход от мира затем сменяется возвращением к миру для духовного служения: «Именно такая последовательность событий характерна для духовного восхождения св. Антония: сначала молчание, затем слово; сначала уход от мира, затем вовлечённость в него; сначала уединение, затем душеводительство. Именно этот мотив бегства, сопровождаемого возвращением, возникает вновь и вновь в позднейшей традиции христианского монашества… Он характеризует всё исихастское движение» 208. Достоевский наверняка не знал, что вернуться в мир посылал лучших своих учеников св. Григорий Синаит (1255–1346), один из великих исихастских учителей и лидеров Исихастского возрождения в Византии, уже в наше время названный «вселенским старцем всего православного мира». Мы же, зная это, не можем не признать глубину духовной интуиции писателя, а равно и подлинную близость старца Зосимы к исихазму.

Contra. И все же, как все Pro и contra Достоевского, спор о Зосиме также не может быть завершён. Невзирая на все изложенное, голоса оппонентов могут ещё сказать немало. Пускай у русских подвижников за умолчанием об аскетическом делании могло стоять его искушённое знание и усердное исполнение, — но у Зосимы все же гораздо вероятней действительная недооценка этого делания, отсутствие внимания к необходимой для аскета постоянной погружённости в Умное Делание, в методичную, неотступную работу преобразования сознания и всего себя. Ибо даже намёка на существование этой работы нет у него — но зато есть призывы к «исступлению» и «восторгу», состояниям, для аскета крайне рискованным, далёким от ключевой установки исихастского трезвения (νηψις). Аналогичная недооценка — и по отношению к аскетической традиции, сообществу, хранящему и точно, неискажённо передающему чрез века и страны исихастский опыт восхождения к обожению. Лишь через твёрдое стояние в этой традиции, постоянное приобщение к её учителям в их творениях, добывается исихастский опыт — но у Зосимы почти нет следов этого приобщения. Но это мы уже отмечали, добавить же надо то, что недооценка конститутивной для аскета роли аскетического сообщества сопряжена у Зосимы с переоценкой, утопической идеализацией другого сообщества, национального. Достоевский сделал, увы, старца выразителем своей славянофильской утопии, утверждавшей в русском народе неколебимую верность вере Христовой и пророчившей ему светлое православное будущее: «Велика Россия смирением своим… Вижу ясно наше грядущее: …богач наш кончит тем, что устыдится богатства своего, а бедный, видя смирение сие, поймёт и уступит ему с радостью… Верую, что произойдёт, и сроки близки… Народ верит по-нашему, а неверующий деятель у нас в России ничего не сделает… Народ встретит атеиста и поборет его, и станет единая православная Русь… Сей народ — богоносец» (14, 285–287). Что на это сказать сегодня? Лишь то, пожалуй, что Бахтин тоже утопически идеализировал автономию голосов сознаний у Достоевского. У русских исихастов, русских старцев мы не найдём таких восторженных лжепророчеств. Голос старца экспроприирован здесь партизаном славянофильской партии. Не христианская — и уж точно не исихастская! — утопия «народа-богоносца» играла и продолжает играть скверную роль в нашей истории, будя восторженную, а порою и агрессивную, ксенофобскую религиозную мечтательность.

Алёша. Он с самого начала включён в исихастский мир, принадлежа исконной и коренной ячейке его, двуединству Старец — Послушник (Ученик). Как и в случае Зосимы, его голос не даёт оснований полагать, чтобы он занимался исихастской практикою; но в данном случае это не рождает проблемы: он всего лишь ещё послушник, и то, что он — любимый послушник духоносного и прозорливого старца, сразу снимает все вопросы; мы не сомневаемся, что отрок приобщён к миру подвига во всей той мере, какая может отвечать его возрасту и положению. Больше того, на всём протяжении романа Алёша постоянно обнаруживает редкостное богатство духовных даров, вплоть даже до начатков наития, тайнозрения, сродни прозорливости старца (когда объявляет Ивану: не ты! — говоря «как бы вне себя, как бы не своею волей, повинуясь какому-то непреодолимому велению» (15, 40)). Но главный дар его, на коем основаны и все прочие, — любовь; первые же фразы Рассказчика о нём представляют его как «человеколюбца», чья душа «рвалась к свету любви». Особая атмосфера любви его окружает и излучается им, и за этой атмосферой легко угадываются личные обертоны 209. Но это полностью отвечает также и христианской, исихастской иерархии ценностей и даров; великая наделённость даром любви — отличие харизмы старца 210. На базе этой общности в даре любви в мире романа складывается очень своеобразное подобие, параллель между ролью (или миссией) отрока Алёши и старческим служением. В ином, камерном масштабе, но у Алёши также все ищут, даже жаждут совета, и его совету, суду доверяют безраздельно 211. Это значит, что он воспринимается как полномочный репрезентант инстанции высшего духовно-нравственного авторитета — а таковою инстанцией служат в мире романа «старцы», аскетическая традиция.

Как уже сказано, Зосима и его любимый послушник вкупе воплощают и осуществляют одну из ведущих идей «Карамазовых», идею выхода «монастыря» в «мир» для служения миру на путях любви, просветлённой опытом аскезы. Зосима — замыслитель, инициатор этого духовного движения, но Алёша — не орудие его замысла: старец увидел, прозрел в нём, что именно такова собственная судьба отрока, таков путь его обретения себя. В этом прозрении — пример глубинной диалектики аскетического видения: оттого путь Алёши — в мир, что по складу он будто прирождённый инок, монашеские обеты воздержание — целомудрие — послушание не только ему не в тягость, но словно прирождённы ему. Поэтому он и в миру не может не быть иным миру, и поэтому — «Мыслю о тебе так: изыдешь из стен сих, а в миру пребудешь как инок» (14, 259). Служение инока-в-миру должен был представить будущий, ненаписанный роман. Однако, как положено в эпилоге классического романа, заключение «Карамазовых» приоткрывает нам будущее, показывая прообраз или, если угодно, репетицию этого служения. Алёша здесь выступает как старший наставник, душеводитель, так сказать, мини-старец для кружка мальчиков на грани детства и отрочества.

Мальчики. В панораме идей романа сообщество мальчиков играет отнюдь не детскую, а очень принципиальную роль