Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

Самодержец», о котором с такой благоговейной любовью говорит автор «Отеческого Завещания», превратился в империалистического «самоистукана». Источником права сделался автономно-гетерономный, имманентно-антропологический принцип, немедленно поправший право-правду в лице ее глашатая.

Русской государственной власти как источнику правовых норм была поставлена дилемма: или, оставаясь при древнем благочестии, быть прогрессивно-державной народной монархией (ничего общего с просвещенным абсолютизмом не имеющей!), или же, шатаясь в правде и коснея в беззакониях, докатиться до С. С. С. Р. Она избрала последнее, и на примере возникшего на ее развалинах социалистического лжегосударства мы познаем, какую предельную деформацию с юридической точки зрения представляет «власть», откровенно отрицающая правду Божию.

Неизвестный автор (по духу близкий Посошкову, если даже не сам он) «12 статей» пишет о том, чтобы «суд ставить от четырех углов: угол – милость, угол – любовь, угол – правда, угол – рассуждение, а пятая крышка – Бог!»[102]. Бог является и источником этих основных устоев права-правды, и в то же время безмерно возвышается над ними. Это значит, что служа единству «четырех углов», мы служим Богу. Но с другой стороны, не служа Богу, невозможно обрести не только указанного единства, но и какой-нибудь из составляющих его добродетелей в отдельности. «Четыре угла» неразрывно связаны между собою, и связь эта в Боге. Поэтому нельзя нарушить ни одной из добродетелей, не повреждая тем самым все прочие. Так, нельзя нарушить рассуждения, не нарушив милости, любви и правды. Рассуждение, т. е. формально законническая сторона права-правды (собственно право) не может утвердиться вне милости, любви и правды. Правда же есть в одно и то же время и фактическая сторона существующего положения вещей (реальная база экономических и социальных отношений) и одухотворяющая, осмысливающая и направляющая их милость и любовь. Без любви и милости действительно «все юридическое и экономическое есть мерзость перед Триединым Богом и многоединым родом человеческим» – по выражению Н. Федорова.

Право содержит элементы дескриптивные и нормативные. Первые отражают существующий факт эмпирических отношений членов общества и государства между собою во всем их многообразии. И с этой точки зрения право, действительно, есть «надстройка», «эпифеномен». Эта сторона права выражает сущее.

Нормативный элемент вытекает из моральных представлений, как сами они – из религиозных. Ими социально-индивидуальная жизнь творится и регулируется. Эта сторона права выражает должное. Но сущее и должное, хотя и различимы (даже в известном смысле противостоят друг другу), но не разделимы. В сущем есть уже элементы должного, а должное осуществляет себя как сущее. Через них обоих правда Божия должна так видоизменять общественно-индивидуальное бытие, чтобы в нем сущее все более и более обретало свою полноту в должном. Но так как должное в его полноте и целостности есть трансцендентное всеединство Божие, то ясно, что претензия на эмпирическое осуществление такой полноты есть мистическое самозванство и утопизм, которые, с одной стороны, лишены связи с подлинными истоками должного, а с другой – до крайности искажают и обезображивают сущее. В пределах эмпирической действительности должное может осуществляться лишь в порядке хорошего релятивизма, жизненно мудрого строительства, где право должно играть одновременно роль и судьи, и подсудимого.

С такой точки зрения, право можно будет приблизительно определить следующим образом: Право есть совокупность положений, в которых отражаются отношения членов общества и государства друг к другу во всей их возможно констатируемой полноте и которыми в то же время эти отношения регулируются и направляются, исходя из представлений о должном как абсолютной правде.

Как возможно констатируемая полнота сущего, так и всеединство ложного являются трансцендентными и выходят за пределы эмпирии. И таким образом право представляет бесконечную задачу, разрешение которой расплывается в дурную бесконечность, если мы не вкореним его идеалы во всеединстве и не выведем их из него. Всеединство же есть понятие, необходимо коренящееся в Боге. И без Бога нет ни правды, ни, тем более, права.

Приняв такую точку зрения, мы снимаем апорию в определении взаимоотношений права естественного и действующего. Место права естественного занимает правда Божия, выражаемая всей совокупностью положительной религиозности и вытекающей из нее морали, на любви основанной. Но эта же самая мораль любви и моральная любовь есть фактор, снимающей апорию несоизмеримости в отношениях общества и индивидуума. Хорошая бесконечность любви без остатка поглощает дурную бесконечность рационалистической несоизмеримости. Намечаются таким образом пути к разрешению трех основных, тесно связанных друг с другом проблем философии права.

Первую из них мы рассмотрели – это отношение трансцендентной правды Божией к правовым нормам, к «рассуждению». Вторая является результатом необходимости внесения этого «рассуждения» в «общество любви» – церковь, каковую надо считать ценностным пределом, онтологическим prius’oм общества. Это проблема канонического права. Наконец, третья проблема, проблема международного права, вызвана взаимоотношениями обществ и государств, вынужденных во взаимоотношениях между собою руководствоваться нормами, для которых нет видимого имманентного источника. Проблема международного права как бы вынуждает поставить со всею остротою дилемму: или принцип естественного бесправия, конкуренция грубой силы, «право факта», или принцип правды Божьей. Обнаруживается ничтожество безбожной базы естественного права, ибо в международной обстановке, где оно имеет возможность действовать беспрепятственно, «факт» является источником «правовых» отношений. Это есть дурной релятивизм, доведенный до последних степеней нелепости, которая болезненно сказывается в постоянных кровавых конфликтах и дипломатической лжи.

Здесь-то более, чем где-либо, приходится наблюдать трагические последствия самоотрыва человечества от Правды Божьей.

В. Н. Ильин

Два подвига СВ. Александра Невского

Во времена Императора Николая Павловича в Париже напечатана была получившая громкую известность книжка о России – «La Russie en 1839», маркиза Кюстина. Эта книжка представляет собою – в форме путевых впечатлений – озлобленный памфлет, направленный против России, Русской Церкви, Русского Государства, Русского Народа.

Книга Кюстина – одно из звеньев большой цепи европейского русофобства, одно из проявлений ненависти Европы к России и страха Европы перед Россией[103].

Кюстин не ограничивается нападками на современную ему Императорскую Россию, он стремится при случае развенчать и русское прошлое, подорвать исторические основы русского бытия. В числе нападок Кюстина на русское прошлое обращают на себя внимание иронические слова, посвященные памяти святого и благоверного князя Александра Невского.

Кюстин говорит: «Александр Невский – образец осторожности; но он не был мучеником ни за веру, ни за благородные чувства. Национальная церковь канонизировала этого государя более мудрого, чем героического. Это – Улисс среди святых»[104].

Так в XIX веке западноевропейский писатель-латинянин стремился развенчать русского святого князя, вся деятельность которого была направлена на борьбу с Западом и латинством. Мечом нападали на Александра европейцы XIII века; литературною насмешкою заменил меч европеец XIX века; впрочем, и это «бескровное» орудие было, как оказалось,