Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

ограждало свободу субъекта морали. Равным образом это значит, что право, обязываясь обеспечить формальную возможность (формальную свободу) произнесения морального суждения (суда), должно оставаться нейтральным (т. е. не входить со своим аппаратом в моральную квалификацию деяния). Только при таком типе соотносительности мораль санкционирует право, а право ограждает мораль, что и является нормой отношения обоих. Смешение же и разделение той и другой сферы приводят к взаимным деформациям.

Мораль, став принудительной, превращается в свою противоположность, в безнравственность (ибо мораль основана на предпосылке абсолютной формальной свободы, непринудительности). Право, утратив аппарат принуждения, делается бессильным и превращается в свое отрицание – в бездейственное созерцание активного антиморализма (ибо право основано на признании относительной свободы в смысле разграничения сфер компетенции и влияний отдельных индивидуумов, что органически связано с принуждением, исходящим от органов надиндивидуальной общественно-государственной среды). Мораль индивидуально-общественна, право общественно-индивидуально.

Разделение права и морали приводит мораль к морализму, а право – к юридизму («догматическая школа»). В первом случае наблюдается автономно-гетерономная самозаконность. Во втором – формальный догматизм. Нетрудно уловить тожественность содержания в этих терминологически различных транскрипциях факта деформации.

Автономно-гетерономная мораль, ставшая правом или стремящаяся стать им, приводит к обоюдной и взаимно обезображивающей деформации. Субъективно это сказывается как насилие (типичный образец – революционный социализм). Объективно – как бессилие, попустительство (типичный образец – толстовское «непротивление», протофеномен либерализма). Насильник, субъективно совершающий беззаконие, требует, чтобы ему объективно не противились, предъявляет «право» на свою безнаказанность и бесправие жертвы. Толстовство, непротивление идет навстречу этому «праву навыворот». Ясно, что первое средство восстановить испорченное деформацией есть парализация субъективного злого активизма объективным ему противостоянием. Это и будет гегелевским «отрицанием отрицания». Формально ни о каком насилии здесь не может быть и речи. Право является здесь каккорректив к обезображенному беззаконием модусу общественно-индивидуального бытия, как конкретно-положительный акт свободы субъекта, осуществляемый, однако, объективно. Понятие права исключает понятие самоуправства.

С другой стороны, Б. Н. Чичерин очень хорошо показал, как высшее начало морали, любовь, будучи облечено юридической принудительностью, превращается в безнравственность. Такой безнравственностью является русское социалистическое движение (гл. обр. народничество и из него вышедший большевизм) и притом в его «лучших» представителях. Дела любви, совершаемые по принуждению, суть акты ненависти со стороны принуждающего.

Теоретически, смешение права с этикой особенно ярко сказывается в генетической теории права – в стремлении вывести его структуру из процесса происхождения. С этой точки зрения, в сущности, однотипны психологисты вроде Петражицкого и экономисты-материалисты вроде Р. Штаммлера. «Догматическое» же понимание правовых явлений, равно как и догматическая их трактовка, правда, избавляет от психологизма, материализма, социологизма и проч., но слишком дорогой ценой. Само понятие права, которое в своей всеобщности в то же время максимально конкретно, перестает существовать. При этом возникает масса новых проблем на почве парно-соотносительных удвоений, как-то: право публичное и частное, субъективное и объективное, естественное и действующее. Причем научно-философская их обработка требует постановки всей проблемы сначала, на этот раз уже в каждой из таких соотносительных пар в отдельности. Таким образом, догматизм не разрешает проблемы, а лишь отодвигает ее, к тому же умножая.

Все время надо иметь в виду, что как «психологизирование», так и «догматизирование» права суть не только философско-отвлеченные, чисто теоретические позиции, но и подходы к праву, «взятие права», способы правотворчества и осуществления права. И вот здесь не трудно, на основании данных текущей современности и недалекого прошлого, показать, что «психологизированию» права (со включением «социологизирования», «материализирования» и т. п.) соответствует гетерономия, подчинение права чужезаконным мотивам, в том числе и социологической «морали». Оно есть правоборчество – и ему соответствует социалистическое миросозерцание в его двух взаимодополняющих и взаимообслуживающих разновидностях пассивно непротивляющейся (амнистирование «уголовников») и активно насилующей (преследование не-социалистов). Это, так сказать, «право преступника». «Догматизированию» права соответствует автономия, подчинение своезаконным мотивам, в том числе автономной индивидуалистической морали. Оно есть правопоклонничество – и ему соответствует буржуазное миросозерцание. Это – «право мещанина».

Так или иначе, но разделяем ли мы право и нравственность в догматизме, или смешиваем их в психологизме, в обоих случаях пораженными оказываются оба. Изнутри разрушаются они в догматизме (в автономии). Извне разрушаются они в психологизме (в гетерономии). Соотносительности сопребывания права и нравственности соответствует соотносительность их разрушения в автономии-гетерономии[94].

Выход из создавшегося тупика только в нахождении общей базы права и нравственности, которая, поддерживая их несмешивающуюся и неразделяющуюся корреляцию, в то же время была бы и их энтелехией, т. е. последней целью и пределом. Такая интенция на максимальную ценностность не может быть ни автономной (имманентной), ни гетерономной. Она должна быть трансцендентной. В связи с осознанностью такой интенции и властным импульсом к ее объективации, русский дух выработал особое понятие и соответственный ему термин. Термин этот обозначается словом правда. Возник этот термин с целью обозначения того, что, не будучи в отдельности ни правом, ни нравственностью, лежит в то же время в их основании, изводя и обосновывая. Одновременно с этим термин «правда» обозначает и ту высшую цель-ценность, к которой право и нравственность должны стремиться, чтобы не запутаться в своих собственных сетях, чтобы не разделиться, не смешаться и в этом разделении-смешении не погибнуть обоим. Цель-ценность, которую русский человек видел в «Правде», есть в то же время и идеал, т. е. частный аспект всеединства, в котором все сопребывает, не смешиваясь и противостоя дурной бесконечности вечного распада, смешения и разделения. Источник всеединства и предельное всеединство есть Бог. Поэтому и «Правда» необходимо есть «Правда Божия».

Обретение идеала в «Правде Божией» предъявляет, однако, самые ответственные требования к обретшему. Прежде всего, здесь исключается всякий квиетизм, т. е. какое бы то ни было успокоение на конкретно-эмпирическом отражении «Правды», ибо не «Правда» от эмпирии, а эмпирия от «Правды». И в то же время, исключается всякий пессимизм, всякое разочарование, ибо не может «Правды Божией» не быть. Получив великое откровение о правде и гениально его разработав, русский человек провинился, однако, и в квиетизме, и в грехе разочарования. Первое привело к бездейственному и безответственному монархизму (с точки зрения подлинной монархической идеи было бы правильнее сказать лжемонархизму); второе – к приятию «просвещенной» идеи «правового государства», которое легко проходило все стадии разложения, включительно до стадии полицейщины, революции и террора. А первому (лжемонархизму) ничего не стоило обратиться в «самочинство» (деспотизм) с одной стороны, и рабье молчание (часто на своекорыстной подкладке) с другой, проходя все стадии вплоть до цезарепапистской узурпации.

При всем том драгоценная и вечная идея «Правды» не переставала оставаться путеводителем русского народного гения, пробиваясь, хотя и в искаженном до неузнаваемости виде, даже в сознание революционеров и иногда стимулируя их действия. Ныне, среди