Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

всеобщего кризиса, особенно среди кризиса морально-юридического, вызванного стремлением «поставить свою правду», более чем когда-либо необходимо обратиться к истокам морального и правового благочестия. Нужно понять и осознать, что идея «Правды Божией», осуществляемой на земле и регулирующей эмпирическую действительность, один из драгоценнейших народно-национальных примитивов, рожденных Русью и бесконечно богатых творческими потенциями на неопределенные времена.

Существует мнение, согласно которому до реформы Петра I Россия не знала права и не была вообще правовым государством. Квалификация этого обстоятельства видоизменялась в зависимости от общего миросозерцания. У западников она была отрицательной, у славянофилов – положительной. Но славянофилы, давая положительную оценку этому обстоятельству, говорили лишь о «нравственных отношениях» власти и народа и не достаточно восприняли и развили древнерусскую идею «правды».

Ошибочность обеих теорий по разбираемому вопросу коренится в убеждении, что «государство права» и «государство Правды» (по счастливо найденным мысли и выражению М. В. Шахматова) взаимно исключают друг друга. При этом молчаливо принимают идею «государства Правды» как вполне утопическую, а «государства права» как единственно осуществимую. Однако с таким утверждением нельзя ни в коем случае согласиться.

Прежде всего, «государство Правды» отнюдь не есть утопия. «Право» и «Правда» лежат в различных плоскостях и потому не могут исключать друг друга. Правда есть полнота осуществления морали и моральная завершенность этого осуществления, почему и является как их нерасторжимое единство, эмпирически вполне двойственное и различимое. Правда есть источник и цель как морали, так и права. Но понимание этого означает перемену точки зрения на эмпирические явления права и нравственности. Такая перемена определяет максимальную их оценку и снятие всяких неправедных ограничений, именно во внутренней регуляции взаимоотношений. При такой установке многое из того, что считалось абсолютным (особенно так наз. права личности, экономическое благосостояние и проч.) приобретает как раз инструментальный характер, чем всему правосозерцанию сообщается практический, в хорошем смысле этого слова, характер. Зато само государство действительно получает устой и упор в вечности, без чего оно беззащитно против всякого рода релятивистической и утопической критики. «Государство Правды» означает прежде всего свободу самого государства от уз собственной ограниченности.

Русская мысль знает отрадное явление, показывающее, что у теории «Божьей Правды», сформировавшейся к XVI веку, есть блестящее будущее и полная возможность развиваться, так сказать, современно. Мы говорим об Иване Тихоновиче Посошкове и его знаменитой «Книге о скудости и богатстве». Огромное богатство затронутых им в приведенном сочинении (равно как и в других, именно, в «Зеркале очевидном» и «Отеческом завещании») мыслей группируется вокруг двух центров. Первый – положительная древнеотеческая религия, чистое нерушимое православие. Второй – трезвый правовой и социально-экономический реализм прогрессивного типа и, несмотря на обилие мыслей и проектов, лишенный какого бы то ни было утопизма и фантастического мечтательства. Мы находим у Посошкова совмещение идеала «Правды Божьей» с правовым реализмом прогрессивно-реформаторского типа. Подвижный и гибкий прогрессизм Посошкова, с легкостью принимавший техническую сторону Петрова дела и даже опережавший ее (напр. по вопросу о муниципальном демократизме), как раз именно и обусловливался положительно религиозным и морально законническим моментом его мировоззрения, которое не позволяло ему в силу сознания Вечной Правды и древнего благочестия мириться с застарелым беззаконием, «охрана» какового стала, к сожалению, основой российского консерватизма вплоть до нашего времени.

Непоколебимая твердость в отеческой вере лишь поддерживала в нем дух социально-экономического и юридического реформаторства. Его он не боится, а наоборот – зовет и требует. «Правосудие насадить и утвердить невозможно» «никоими делы древних уставов не изменяя»…[95]

Его пожелание, «чтобы вся наша великая Россия обновилась» «как в духовности, так и в гражданстве»,[96] заставляет его в делах веры ревниво отмежевываться от «атейства», «еретичества», «лютерства» иностранцев, принимая «все их житейские уставы», которые «вельми добры кроме веры»[97]. Но, не отожествляя этих уставов с верою, он с истинной широтой и беспристрастием оценивает социально-юридическое благообразие даже вовсе не христианских стран[98].

Мы встречаем у Посошкова тот хороший релятивизм, который один может, основываясь на крепкой положительной вере, идти в государственном строительстве в уровень с потребностями века, не впадая ни в правопоклонничество, ни в правоборство. Отмечая хорошие стороны гражданско-юридического уклада на Западе, он сознательно сопоставляет с ними угрожающие признаки его падения – ересь, неблагочестие, безверие, конституционный подрыв престижа власти, и здесь видит благоприятные возможности для России сравнительно с Западом: «У нас самый властительный и всецелый монарх», по контрасту с которым европейские «короли их не могут своей воле что сотворити, но самовластны у них подданные их; а паче купецкие люди»; «У нас вера святая, благочестивая, и на весь свет славная»[99].

Упоминание о вере не случайно. Ибо в Боге источник Правды. Если же Бог есть источник Правды, то, с другой стороны, всякий делающий неправду, хотя бы он был и внешне благочестив, удаляется от Бога. «Бог Правда: правду Он и любит: аще кто восхощет Богу угодити, то подобает Ему во всяком деле правду творити… Судья бо аще будет делать неправду, то ни пост, ни молитва его не поможет ему, понеже уподобится лживому диаволу»[100].

И. Т. Посошков был самым талантливым выразителем подобных мыслей, но не был единственным. Так же, как он, думали и писали такие почтенные во всех отношениях лица – его современники, как Филиппов, Юрлов, Ершов и др.[101]

И вот эти люди, сторонники древнего благочестия, ревнители Правды Божьей, были решительными сторонниками крутой реформы суда и права, ненавистниками застарелой неправды в делопроизводстве Московской Руси. И ревность их в этом смысле была не менее, если не более, чем западнический энтузиазм таких людей, как Салтыков, Курбатов и др. советников Петра I. Разница в том, что западники, отметая древнее благочестие (и насаждая вместо него полицейскую консисторщину), готовили то, чтобы поставить волю и интересы «купецких людей», а за ними и вообще «толпы», «черни» источником закона и права; люди же вроде Посошкова радели о вечном источнике права и справедливости. В эпоху Петра пути обоих направлений скрестились, и часто они говорят как будто бы одно и то же. Но потом пути разошлись, и теперь мы, наверное, знаем, на чьей стороне была правда. Посошков стал жертвой созданной Петром Империи. Арестованный еще в самом начале своей деятельности, он был, однако, скоро выпущен. Правительство Екатерины I вторично арестовало его, и талантливейший монархический писатель России умер в Петропавловской крепости. Империя этим самым как бы показала, что она отрекается от идеала монархии правды как источника действенно-эмпирического осуществления права-правды и ставит себя «выше» их. Но в действительности, этим она поставила себя лишь безмерно ниже. «Всероссийский