Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

стены, решивший вопрос о присоединении Казани к Москве, волею Божиею, произошел именно в то мгновение, когда на литургии в русском стане дьякон «вгласи последнюю строки в Евангелии: “и будет едино стадо и един пастырь”» (Ник. л., 7061–1553). В этом христианское оправдание законодательств, объявляющих в основных законах свое государство «единым и нераздельным», и утверждающих существование государственного языка, общего большинству существующих в стране диалектов, но не сходного ни с одним из них полностью. Еще шире древняя Русь стремилась, хотя и не успела в этом до конца, к объединению всех православных: «да не погибнут без пастыря не точию едины Русския страны, но и вси православнии». (Ник. л. 7038–1530).

Принцип любви и правды требует, чтобы отношения между правительством и народом или между различными государствами не были построены только на силе или формальном праве, обеспеченном силой. Летописи определенно требуют построения на основах любви отношений правительства и народа, дабы «вси, и владущии, и послушнии, и господствующии, и рабьствующии во смирении и в любви пребывают» (Ник. л., 1379)[87], ибо весь «закон» заключается в смирении и в любви, любовь покрывает множество грехов, и пребывающий в любви в Боге пребывает, и Бог в нем пребывает, ибо Бог любовь есть. Из завета любви между властвующим и подвластными летописи, руководствуясь Св. Писанием, логически выводят, как его следствие, необходимость покорения властям: «друг друга любите, Бога бойтесь, царя чтите, раби повинуйтеся во всяком страсе владыкам, не только благим и кротким, но и строптивым». Правила любви, покорения власти влекут за собой запрет самопроизвольно стремиться к власти: «глаголет убо апостол: никтоже о себе честь приемлет, но званный от Бога; и в неже кто зван бысть, в том и пребывает».

Пример некоторых древнерусских государств в иные моменты их существования, а также иногда и Российской Империи показывает, что могут быть государства, помогающие другим из чувства бескорыстной любви к людям, что могут существовать государства, где отношения между правительством и народом построены не только на праве, но еще в большей степени на отношениях христианской нравственности, по крайней мере, в идеале. Древнерусский идеал «государства правды» есть одно из самых ярких выражений стремления построить отношения между царем и народом на христианских нравственных основаниях.

С точки зрения последовательного христианства, отнюдь нельзя считать поэтому успехом в интересах человечества установление принципа отделения права и нравственности и построение государства исключительно на правовых основаниях. Уже исторический опыт свидетельствует о том, что человеческое мышление не может удовлетворяться чисто правовым идеалом в общественной и государственной жизни. Когда древний мир жил и действовал по сравнительно идеальным началам римского права, то оказалось, что даже римское право не может удовлетворить его стремления к правде, и он почувствовал непреодолимое влечение к высшей, сравнительно с римским правом, правде и нашел ее в христианстве. Современное человечество, создавшее идеал правового государства, уже перестает им удовлетворяться. Оно разочаровалось в возможности найти правовую форму, обеспечивающую идеальное государство. Вся Европа переживает кризис правового самосознания. Поэтому не бесцелен вопрос: правы ли те, кто утверждает принцип отделения права и нравственности?

С точки зрения древнерусского идеала «государства правды», безусловно, не правы. Неумолимое движение истории, руководимое волей Божией, требует от правителей и народов не только строительства правды, но и нравственных усилий и нравственных отношений. Отношения правления и народа должны быть построены на основах взаимной любви, взаимного служения и самопожертвования. Это признается в Москве и официально. И даже в Петербургской России после замены идеала «государства правды» идеалом «регулярного государства», а позднее отчасти «правового государства», не вполне замирает эта традиция.

В нашей литературе XIX века славянофилы поднимают вопрос о необходимости нравственных отношений в государстве и тем воскрешают теорию идеала «государства правды». Продолжают ее развитие Достоевский, Новгородцев и др. Но, к сожалению, в русской литературе до сих пор не было ясного сознания внутренней логической связи этого литературного течения XIX века с древнерусскими политическими учениями. Между тем, у названных авторов, представляющих наиболее оригинальное и национальное из современных русских философско-правовых течений, мы видим то же направление мысли, которое было у книжников древней Руси, и этим значение означенных новых теорий не умаляется, но увеличивается[88]. Древнерусские летописные теории до сих пор оставались в тени, и всей исследовательской литературе надо поставить в упрек, что она вовсе не отметила одноприродности по содержанию летописных теорий с новейшими достижениями русской философской и исторической мысли, хотя гениальные авторы некоторых летописных сказаний, Степенной книги и др. развили и обосновали ряд стройных теорий, представляющихся наиболее оригинальными и творческими из всего, что появилось под пером русских авторов в этой области. Поэтому дальнейшее в русской литературе развитие идеала «государства правды» во всеоружии современной науки и философии возможно только после детального исследования политических учений древнерусских книжников.

Но недостаточно сказать, что в «государстве правды» право и нравственность сливаются в одном высшем понятии «правды»[89]. Здесь и только здесь правом должно быть право не только по форме, но и по содержанию. Законен, конечно, тогда вопрос: какой же критерий для определения права по содержанию? Если для определения того, что есть право по форме, достаточно установления нормативного факта, то для права по содержанию наука не может найти такого критерия. Тут мы останавливаемся перед совершенно непреложным фактом, что не все в праве может быть до конца исследовано наукой. Если право по форме вполне и до конца может быть изучено наукой, то право по содержанию только отчасти доступно для нее. Происходит это потому, что действительно не существует точного научного критерия для установления, что есть или не есть право по содержанию. Здесь мы переходим в область религии, ибо право по содержанию сверхсознательно и вытекает из религиозных предпосылок, из Правды Божией. Оно составляет предмет не науки, а религиозного созерцания и опыта, но тем не менее оно существует как несомненная реальность, непознаваемая научно лишь по слабости человеческой мысли. Но раз право по содержанию вытекает из религиозных предпосылок, то оно может сливаться с правом по форме только в государственном идеале, построенном на религиозных основах, т. е. в «государстве правды». В безрелигиозном «правовом государстве» это невозможно, ибо там нет критерия для установления права по содержанию. Таким образом право по содержанию определимо только в «государстве правды». Если же мы примем во внимание, что истинным правом можно считать лишь то, где право по форме совпадает с правом по содержанию, то мы придем к заключению, что только в «государстве правды» существует истинное право. Также только оно является истинно христианским, ибо лишь оно