Евразийство. Том II. Евразийский временник. Книга 4, 1925 год - Коллектив авторов

идеалами: регулярного государства, просвещенного абсолютизма, правового государства. Но его осколки продолжали жить и позднее, наряду с другими идеалами, в некоторых идейных предпосылках нашего законодательства, в идеологии старообрядчества, в некоторых направлениях нашей литературы, представлениях народной массы. Не умерли они и еще сейчас в глубине русской государственной мысли и в логическом составе нашей политической литературы.

6

Религиозно-идеологические предпосылки государства правды

Идеал «государства правды», выработанный в древней Руси, кроме ряда общечеловеческих черт имеет много своих отдельных индивидуальных особенностей; для исторического его облика существенно, что он является политическим идеалом, выработанным в рамках православного мировоззрения и вытекающим из него.

Если мы его возьмем как индивидуальное историческое явление, мы увидим, что он составляет свою собственную, оригинальную систему идей, во многом отличную от других аналогичных ей систем (восточной теократии, зап. – европ. средневекового государства), особенно религиозно-политическое и философско-политическое мировоззрение, и потому заслуживает отдельного изучения, независимого от других аналогичных идеалов. Поэтому идеал «государства правды» как особенный строй идей может быть не только исследован исторически, что нами отчасти уже сделано, но и подвергнут логическому разбору как самодовлеющий идеал. Существенной особенностью его происхождения является то, что древняя Русь пришла к нему не путем рационалистической конструкции, а путем векового религиозного политического опыта. Интерес к идеалу не ослабляется тем, что Москва не сумела осуществить его до конца. Пусть так, но он в течение веков вел за собой древнерусских государственных мыслителей и Русский народ, помогал им строить Великое православное царство. Пусть так, но он не теряет в неполноте своего осуществления своего научного и философско-политического интереса и возможности послужить фундаментом, в своей лучшей части, для строительства идеалов в другие времена и при других обстоятельствах. Все пройдет, одна правда останется; так останется для веков и идеал «государства правды», идеал православного царства.

Чрезвычайно важно, что древнерусский идеал «государства правды» строился не в исключительной обособленности нашего прошлого, а в связи с практическим применением на исторической сцене общечеловеческих евангельских идеалов в православном их толковании. И в этом отношении древнерусская политическая мысль достигла громадных результатов. Она сумела применить к построениям своих политических идеалов не только немногие изречения евангелия и апостольских посланий специально политического содержания, как-то: «Воздайте кесарево кесареви», «Несть власти аще не от Бога» и др., но сумела также сделать политические выводы и из других общих заповедей христианства, объемлющих всю жизнь человеческую, в том числе, конечно, и политическую. Одно из житий Александра Невского все принципы права выводит из «Божественных писаний». По словам этого жития, князь Александр больше всего любил «правосудие», «о нем же и боляр своих часто наказуа притчами от божественных писаний» (Ник. л. 6748–1240). По словам Никоновской летописи, Иван Грозный в первую, доопричную половину своего царствования, все государство рядил на основании общих религиозно-нравственных принципов (Ник. л. 7064–1556). Эта мысль об исхождении основных принципов государства и права из заветов Священного Писания проходила через все летописи и другие произведения древнерусской письменности.

Самым основным из этих заветов считался завет любви к Богу и к ближнему. К нему все сводилось. Вся древнерусская политическая мысль вращалась вокруг вопроса об теоретическом развитии и практическом осуществлении в применении христианской заповеди: «Возлюби ближнего своего, как самого себя».

И в самом деле, почему эта заповедь должна иметь применение исключительно к частным отношениям между христианами, быть частным делом каждого добродетельного человека в его маленьких обывательских отношениях? Почему в публичных отношениях, выходящих за пределы доброй совести частного человека, заповедь христианской любви неприменима? Почему там, в отношениях между классами, должна господствовать кровавая ненависть и неустанная кровопролитная вражда? Почему в отношениях между правительством и народом может действовать только формальное, обеспеченное силою право? Почему национальности имеют право самоопределяться и воевать до бесконечности? Почему отношения между государствами обеспечиваются лишь грубой силой вооруженных армий?

Последовательное логическое мышление требует, наоборот, применения начал христианской любви не только к частным отношениям людей, но и к публичным, не только добровольного применения любви, но и принудительного. Логические выводы из начала христианской любви в области государственных отношений весьма многочисленны. Борьба классов, сословий и других групп населения противоречит началу любви, и потому древнерусская письменность требует уничтожения этой борьбы, она негодует по поводу того, что различные группы населения «забывшеся друг на друга враждуют и ненавидят, и грызут, и кусают, отстояще от заповедей Божиих, еже любите искренняго своего яко сам себе» (Ник. л. 6875–1367). Между всеми слоями населения должна господствовать любовь, ибо «вси суть един род и племя Адамово, цари и князи, и бояре и вельможи, и гости и купцы, и ремественицы и работнии людие, един род и племя Адамово»[86]. Проникаясь этой проповедью, Московское государство в практической жизни стремилось устранить рознь между различными слоями населения разделением его на множество мелких групп, т. наз. «чинов», располагая их в иерархическом взаимоподчинении. При громадных своих размерах, Московское государство распылило население на значительное количество мелких «чинов», представлявших собою, по выражению Петра Великого, «рассыпанную храмину». Рассыпанность этой «храмины», отсутствие крупных, сомкнутых сословий и классов создавало обстановку, затрудняющую нарушение социального мира. В этом отношении идея распыления населения на мелкие «чины» и их иерархического взаимоподчинения имеет важное значение и вне московской конкретной исторической действительности. Конечно, значение это важно лишь в условиях государства правды, ибо в условиях эгоистического государства оно превращалось бы в правило «divide et impera».

Также противоречит принципу христианской любви самоопределение национальностей и других групп, стремящихся к отдельному государственному существованию. Как бы ни были «священны» и культурно полезны права национального, территориального, династического самоопределения, но всякое дробление большого государства на множество мелких национальных республик, или экономически стремящихся к обособленности территорий, или княжеств ведет неминуемо к вражде между этими мелкими государствами и к бесконечным кровопролитным войнам между ними. Поэтому христианская любовь требует во имя прекращения кровопролития и вражды стремления к слиянию разных диалектов в один великий язык, к слиянию близких народностей в один великий народ, к слиянию малых государств в великие империи, империи наднациональные и надгосударственные. Наши летописи непрестанно скорбят о «размириах», ибо их сопровождают глад велик по земле, и пленение, и кровопролитие непрестанно. В них земля оскудевает «пустотою», по слову Христову, сказанному в Евангелии: «всяко царство разделшееся на ся запустеет, и всяк град или дом разделивыйся на ся не станет». (Ник. л., 1138). Древняя Русь мечтала о соединении в «едино стадо» не только всех русских племен, но и всех народов, населявших Русский материк. Даже присоединение татарских царств к Московскому государству изображалось в летописях, как акт любовного объединения: взрыв подкопа под Казанские