Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

если можно, начни ее хоть по маленьку учить читать. У Лили, по моему, твой характер: будет и добрая, и умная, и честная и в тоже время широкая; а у Феди характер мой, мое простодушие. Я ведь этим только может быть и могу похвалиться, хотя знаю, что ты, про себя, может быть не раз над моим простодушием смеялась. Так ли Аня? Но впрочем тебе все позволено: ты хозяйка моя и повелительница, ты владычица, а мне счастье подчиняться тебе. То есть я свое за собой оставляю, и уж от капризов и ипохондрии моей избавиться не могу, но ты никогда не знала Аня сколько у меня, не смотря на все это, любви к тебе было, а теперь, я чувствую, точно обновился и точно вновь начал любить тебя, да и никогда не любил тебя так как теперь. Подожди, ангел мой, я еще тобой займусь, и ты может быть увидишь и во мне хорошее. —

Про себя мне почти нечего написать: умираю здесь от скуки, а главное — без тебя. Лечение мое до сих пор идет просто плохо. Нервы расстроены ужасно, бывает горловая спазма, что, в последние годы, чрезвычайно редко случалось, разве при крайнем расстройстве нервов. Вчера и третьего дня начинал чувствовать как-бы наступление припадка, т. е. захватывало душу, как бывает в последнее мгновение перед припадком, когда случался на яву. Возможность припадка пугает меня, тогда что станется с «Дневником», за который еще я не принимался? Да и напишу-ли еще что, потому что чувствую себя расстроенным и как то расслабившимся. Впрочем хожу, гуляю, апетит есть, но сплю мало, часа по три, по четыре в ночь, потому что все потею. Потею и днем ужасно и это не от того что стоят жаркие дни: это кризис вод, я знаю это, и кто знает — может быть мне и не пойдут на этот раз в прок воды, ибо они оказывают хорошее влияние под непременным условием спокойствия нервов. По ночам же, когда в поту, является скверный сухой кашель. Здесь, несмотря на прелестные дни, не проходит дня чтоб не налетал часами, вдруг вихрь, в буквальном смысле слова, а третьего дня была страшная гроза. С этим вихрем ужасно легко, при постоянной испарине, простудиться. —

Приготовляясь писать, перечитываю мои прежние заметки в моих прежних письменных книгах и кроме того перечитал всю захваченную мною сюда переписку. — Подписался в Библиотеке для чтения — (жалкая библиотека), взял Zolà, потому что ужасно пренебрегал за последние годы европейской литературой, и представь себе: едва могу читать, такая гадость. А у нас кричат про Zolà как про знаменитость, светило реализма. Что до житья моего, то кормят меня скверно и не скажу, чтоб мне было очень покойно: жильцы ужасно бесцеремонны, стучат по лестницам, хлопают дверями, кричат громко. Не знаю что скажет Орт; ему бы только поскорей отвязаться от больного, никогда не рассмотрит подробно, кроме 1-го разу, да и первый то этот раз единственно смотрит из приличия, чтоб не испугать больного небрежностью с самого первого разу. Впрочем может быть и поправлюсь; только бы нервы успокоить, тогда лечение пойдет на лад. Но непременно пошло бы на лад, еслиб мы приехали сюда с тобой вместе, т. е. еслиб только это было возможно. Без тебя я не могу оставаться по долгу, это положительно. А между тем, уезжая, я хоть и знал как мне тяжело будет, но все же, в основе, радовался что отъездом облегчу тебя, потому что слишком заморил тебя при себе и скукой и работой, так что ты отдохнула бы от меня и освежилась душой. И вот в своем post-scriptum'e ты вдруг поражаешь меня. Да и написаны то эти 4 строки таким быстрым почерком и такими разбежавшимися литерами, точно у тебя рука дрожала от волнения. Значит ты встретила его в самый последний час, в субботу утром. Да еще прибавляешь «подробности после» — это значит мне дожидаться до Воскресенья! А между тем Анька, я просто боюсь. Друг мой милый и единственный: хоть я знаю, что муж, не скрывающий в этаком случае своего страху сам ставит себя в смешной вид в глазах жены, но я имею глупость Аня не скрывать: я боюсь, действительно боюсь, и если ты, смеясь своим милым смехом (который я так люблю) приписала: «ревнуй», то достигла цели. Да, я ревную, Аня! у меня характер Федин и я не могу скрыть перед тобой моего первого ощущения. Голубчик, я тебе сказал: «веселись», (зачеркнута целая строчка) что люблю тебя даже до невозможности. Твой богатый, милый, роскошный характер (сердце и ум), при твоей широкости, небывалой у других женщин, завял и соскучился подле меня, в тоске и в работе и я мог (зачеркнута целая строчка) веря в широкость, в совесть и главное в ум Аньки. (Зачеркнуто далее 10 строк),

Веселая и очаровательная… (зачеркнуто 11 строк).

Милая, прелестная ты моя, я пишу это все и… (зачеркнуто 16 строк). Анька, идол мой, милая, честная моя (зачеркнуто слово) не забудь меня. А что идол мой, бог мой — так это так. Обожаю каждый атом твоего тела и твоей души, и цалую всю тебя, всю, потому что это (дальше написано на поле 1-й страницы) мое, мое! До свиданья — а когда оно будет! Напиши все подробности (зачеркнуто несколько слов). В каком платье ты была? Становлюсь перед тобой на колени и цалую каждую из твоих ножек бесконечно! Воображаю это поминутно и наслаждаюсь. Анька, бог мой, [не обидь].

На поле первой страницы приписано:

Детей благословляю, цалую, говори с ними обо мне Аня! Еще раз цалую тебя да каждую минуту тебя цалую и даже письмо твое, это самое, 2-е, цаловал, цаловал раз 50.

Твой весь Ф. Достоевский.

111.

Эмс 18/30 Июля. Воскресение/76.

Милый друг мой Аня, получил вчера твое письмецо (от Понедельн. 12 Июля). В том, что ты пишешь об няньках, вижу большие затруднения и предчувствую, что может быть и совсем не придется, коли все так, добыть хорошую няньку, а это и для тебя и для детей очень будет вредно. Как это право не сносно, вот тебе Старая-то Русса, а что всему вредят Прасковья и Аграфена, то в этом сомнения нет. И какая-же мерзкая эта нянька если била Федю. Помнишь, 4 года назад, когда мы вдруг уехали в Петербург из Руссы с Любочкой, то оставили Федю на Прохоровну; ну вдруг теперь-бы случилось уехать и пришлось