Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

из Алжира, а я и не знал этого, по крайней мере теперь говорю по французски. Ей тридцать три года и к ней ходит жених — степеннейший сорокалетний Эмзец, тоже Гутбезитцер и которого она не принимает в комнатах, а сидит с ним лишь на скамейке у ворот, но зато все сутки. Когда я выхожу, то она вся краснеет как виноватая. Я ей сказал что самое лучшее ей поскорей выйти замуж, хотя у ней трое детей и на лицо она уже старенька. — Затем купил галстучки, записался на библиотеку, разложился с вещами, отдал мыть белье, пожертвовал на blödige Kinder и т. д. и т. д. Знакомых никого, русских пропасть, в Курзале есть четыре русские газеты, «Нового Времени» нет. Двое русских попались на променаде на встречу и один сказал другому (я слышал это) «знаешь ведь это Достоевский». А меж тем знакомых нет.

Многие мысли меня мучат, мучат буквально и ужасно. Главное то, что надо писать Дневник, а у меня и мыслей нет и когда начну — не знаю, а Орт, когда я его спросил о литературных занятиях, положительно запретил их. Разумеется я его не послушаюсь, но вот уже 5 дней прошло, а я еще ничего не сделал. Про детей, об которых думаю с какою то болью в сердце, я не беспокоюсь, потому что ты с ними, а на тебя-ли не понадеяться. Но беда в том, чтоб не захворала ты, вот об чем мучаюсь. Ты очень надорвалась в последнее время. Тогда кто за вами всеми присмотрит? Анечка, голубчик, я только и делаю что об тебе думаю; думаю во всевозможных картинах и представлениях. Ты знаешь, что я каждый раз после длинной разлуки в тебя влюбляюсь и приезжаю в тебя влюбленный. Но ангел мой, этот раз несколько иначе: Вероятно ты заметила что я и уехал из Петербурга, этот раз, уже в тебя влюбленный. После нашей крупной ссоры я мог брюзжать и укладываясь в дорогу быть нетерпеливым (это уже мой характер), но в тоже время я начал в тебя влюбляться и тогда же дал себе в этом отчет, даже подивился. Во время нашего девятилетнего супружества я был влюблен в тебя раза четыре или пять, по нескольку времени каждый раз. (Раз и теперь с наслаждением вспоминаю, как, года 4 назад я влюбился в тебя когда мы как-то крупно поссорились и друг с другом несколько дней не говорили; мы куда-то поехали в гости и я сел в угол и смотрел оттуда на тебя и с замиранием сердца любовался как ты весело с другими говорила). Представь себе, мне здесь пришло в голову, что я влюбился в тебя в Петербурге в последние дни отчасти и потому что мы вместе спали. Мы давно уже с тобой не спим вместе, много лет (начиная с детей) и это вдруг на меня могло подействовать. Не говори, Аня, что эта мысль слишком материальна; тут не одна материальность. Мысль что это существо мое, всецело, не хочет от меня обособляться и даже спит со мной водной постели, — эта мысль ужасно действует. Правда я был эгоист; ты спала на стульях и тебе было неловко, но все таки, каждый раз как я, к утру, ложился сам, мне становилось так приятно что ты подле, что уж конечно это ощущение было для меня совсем новое, хоть прежде мы и спали но я это давно забыл. Суди же теперь, когда мы в разлуке, с какою сладостью я об тебе вспоминаю. И хоть, повторяю это, я и был в тебя влюблен раза четыре по нескольку дней, в разное время, но никогда как теперь. Думаю о тебе и представляю тебя каждую минуту, перебираю все что мы переговорили. Но ты была так занята, только один раз и было когда мы возвращались с обеда накануне отъезда, да еще безумные (зачеркнута целая строчка). Вспоминаю теперь, ангел мой, что я тебе позволил (зачеркнуто одно слово) а теперь боюсь. Ты может смеешься слову (зачеркнуто одно слово). Божество мое Аня, знаю что все в одной твоей власти и (зачеркнуто несколько слов) но я так высоко ценю и верю в твой ум и характер что знаю одно: (зачеркнуто несколько слов) но если моя Аня скажет сама себе в сердце своем, (зачеркнуто пять строк) но Аня, верю в твой огромный ум, (зачеркнуто несколько слов). Пиши мне, голубчик, хотелось бы тебе исписать страниц 10 на эту тему. Цалую тебя всю до последнего атома а сам здесь цалую тебя поминутно всю, всю решительно. Я до мучения тебя люблю Аня, не смейся надо мной. Мне сладостно даже признаваться тебе в любви. Цалуй детей. Благословляю их всех.

Твой Ф. Достоевский.

Всем поклоны. Дома ли мама или уехала?

110.

Эмс 15/27 Июля. Четверг/76.

Милый друг мой Аня, вчера получил 2-е крошечное письмо твое, от 9-го Июля, и спешу, не дожидаясь наших сроков, тотчас тебе ответить. Дело в том, что письмо твое произвело на меня тяжелое впечатление. Значит тебе трудно будет поправиться здоровьем; но почему же ты пишешь, что придется взять лишь 15 ванн. Но может быть регулы и не 10 дней будут, а в новом воздухе и при новых условиях жизни, пройдут, обыкновенно, и к тому же, если даже и 10 дней, то все же останется тебе слишком месяц для ванн: разве ты их берешь через день? И разве нельзя брать каждый день? Ангел мой, я только и мечтаю здесь об том, что ты, после этого года родов, кормления и трудов за Дневником, поправишь наконец в Руссе свое здоровье. — Ах, родная моя, у меня сердце болит по тебе; я здесь перебрал все, как ты мучилась, как ты работала — и для какой награды? Хоть бы мы денег получили больше, а то ведь нет, и если есть что так разве еще в надежде на будущий год, а это журавль в небе. Я, Аня, до того влюбился в тебя, что у меня и мысли нет другой как ты. Я мечтаю о будущей зиме: поправилась бы здоровьем в Руссе и, переехав в Петербург, уже больше не будешь мне стенографировать и переписывать, я это решил, а если будет много подписчиков, то непременно возьмешь помощницу, хоть Никифорову. Но впрочем подробнее изложу все мои мысли когда свидимся. Рад за детей, если здоровы. Люби Лешу, мне так хотелось бы видеть Федю. Не пренебрегай Лилей, а