Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

Post Scriptum. 10/28 Июля. Суббота.

Сейчас, в половину 12-го утра, только что я запечатал письмо чтобы нести на почту, вошел почтальон и подал мне твое письмо от Вторника (23 Июня, день телеграмы). Так вот разгадка телеграмы? А я думал, что письма не доходят. Но только какая странность! И надо же было непременно подвернуться этому бегемоту, чтоб так напугать тебя. А я именно никогда не чувствовал себя лучше здоровьем как в этом скверном Эмсе: припадки бог знает сколько времени не были, груди очевидно лучше, а телом совершенно бодр и свеж. Ах, голубчик, как это они тебя так испугали и огорчили? Утешаюсь одним что ты получила во время телеграму, но когда? Очень поздно. Ты выслала ее в 10 часов, это значит по нашему в 8 (для телеграфа меридианов не существует). Стало быть тащилась твоя телеграма ко мне 5 часов (получил в час по полудни, отвечал в 2). А что если мою телеграму, как нибудь еще переврали! И кто эту глупость мог напечатать‹‹210›› (конечно серьозно, а не в насмешку, да и к чему бы такая насмешка?) Ох беда быть «великим человеком!» Голубчик милый, во всяком случае ты теперь можешь быть и спокойна, но я то неспокоен, не повлияло бы в самом деле на роды! Может быть еще дождусь здесь от тебя последующих писем? Выезжаю же я по прежнему во вторник или в Среду, но если что нибудь в письме напишешь о здоровьи своем беспокойное, то разумеется немедленно выеду. — До свидания голубчик.

Твой весь обнимаю тебя и цалую сто тысячь раз

Ф. Достоевский.

У нас стояли три жарких дня, а сегодня буря, дождь, вихрь, холод. Барометр стоит на Sturm.

NB. Впрочем очень может быть что выеду и во вторник 1-го Июля.

105.

Эмс.

Вторник 1/13 Июля/75.

Пишу тебе, голубчик Анечка, последнее письмо отсюда, а пойдет оно сегодня же. Все не соберусь выехать и отложил отъезд [по] до после завтра, т. е. до Четверга (в 6½ часов утра). Все разные мелочи мешают, то прачка белья не несет, то бьюсь с укладкой чемодана: много вещей, трудно уложить. А между прочим захотелось хоть один лишний день еще полечиться. Завтра в Среду будет ровно 5 недель моему лечению без одного дня. Я к тому, что действие вод в последнюю неделю оказывается столь ощутительным, что еслиб была возможность, то ей богу я бы остался еще на неделю или по крайней мере до Субботы включительно (т. е. до 5-го нашего стиля). Особенно удачно полоскание горла. Мерзавец Орт! Он до того небрежен с больными благо что у него собирается по 50 больных в приемные часы! Он еще прошлого года должен бы был мне сказать о полоскании горла Кессельбруненом, а он ни слова, от грубейшей небрежности. (Полторы строки зачеркнуто.) А впрочем думаю что и 5 недель леченья довольно. К тому же здесь я беспрерывно простужаюсь. Вот уже 4-й день дождь, ветер, вихрь и холод. Сегодня утром в 7 часов [баром.] термометр показывал одиннадцать градусов Реомюра. От сырости у меня разболелись зубы и я невыносимо страдаю. Я этому не мог бы поверить: Все корни зубов, которые все у меня остались — заболели, как будто и впрямь зубов полон рот, а передний уцелевший зуб до того болит, что за ночь вспухла десна и теперь тяжело носить вставную челюсть. В Четверг постараюсь наверно выехать. Не знаю, получу ли еще от тебя здесь письмецо и не перестала ли ты уже писать в Эмс, по моей же просьбе. Последнее письмо, в котором пишешь что у тебя головная боль, меня сильно беспокоит. Бог знает может ты что и скрываешь. Ну до свидания, ангел мой, писать больше нечего, а надо стараться поскорее увидеться. Тяжелая мне дорога предстоит. Да и роман меня мучает. Денег у меня, кажется, не достанет, если придется в Петербурге заплатить за месяц вперед за квартиру; впрочем не знаю, но не беспокойся; в случае нужды прихвачу капельку у Тришиных (с тем чтоб сейчас же по приезде отдать им). — Представь Княгиня Шаликова третьего дня приехала-таки, вместе с племянницей, дочерью Каткова (16 лет), которой предписано пить воду в Эмсе. Пелагею Егоровну она оставила в Венеции, где та купается в море. Мы на летy только сказали несколько слов; но вчера и сегодня я их не встречал; вероятно так и уеду не встретив.

Милый Федя, милая Лиля! Как они меня любят! Наконец-то выберусь из этой подлейшей дыры и обниму вас всех. До свидания цалую вас бессчетно, в виде предисловия, а потом

Твой тебя обожающий муж

Ф. Достоевский

106.

Петербург.

Воскресенье 6 Июля/75.

Бесценный друг Аня, сегодня, в Воскресенье приехал я в Петербург в 7 часов по полудни, на скором поезде. Значит тащился из Эмса с 6-ти часов утра Четверга. Правда ночь Четверга и всю Пятницу промучился от скуки в Берлине, а выехал из Берлина в Пятницу в 11 часов вечера. В самую ночь отъезда из Эмса, с Середы на Четверг, произошел у меня припадок падучей, так что я спал всего в ту ночь не более 4-х с ½часов. В Берлине же опять не выспался. Можешь себе представить как в таком состоянии и духа и тела могла подействовать на меня дорога, особенно с Берлина до Петербурга. Я был очень расстроен нервами и думаю что не совсем в здравом рассудке; да и теперь тоже, особенно когда еще не выспался. Завтра прийдется итти нанимать квартиру, а мне так хотелось-бы к Вам и у вас отдохнуть. Ты Анечка вероятно поймешь как я устал, а потому мне не до описаний дороги; пишу же теперь потому что предчувствую сколько завтра будет хлопот, так чтоб отправить письмо пораньше. Первым делом поеду в почтамт узнать нет-ли и от тебя писем? Денег у меня меньше чем я ожидал. Надо будет занять у Тришиных: это меня несколько беспокоит. Если не займу у Тришиных, то постараюсь как нибудь найти на квартирный задаток. Потому расскажу каким образом у меня так много вышло денег. В дороге я встретил Писемского и Павла Аненкова, ехали в Петербург из Баден-Бадена (где теперь Тургенев и Салтыков). Я не вытерпел и заплатил Аненкову (т. е. для передачи Тургеневу) 50 талеров‹‹211››. Вот что и подкузмило меня. Но никак