Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

Я его совсем забыл. Пошел рядом и заговорил тотчас об литературе. Я очень рад был, когда он повернул в свое место. Что же касается до моей работы, то и не пишу тебе ничего о ней: все стоит и не двигается, план только составил уже окончательный, а работа еще не начиналась. — Ни страницы не написано. Что со мною будет — понять не могу. Сверх того страшно боюсь припадка.

Подробности которые сообщаешь о детках, живят меня и радуют, но что ты, Ангел мой милый, так мало пишешь о себе? Разве не знаешь как я люблю тебя и как мне весело узнать хотя бы малейшее о тебе происшествие. Цалуй детей, напоминай им обо мне чтоб не забывали. Песни Лиличкины записывай особо в книжку пожалуйста (это очень важно и нужно). То что ты пишешь об Иване Григорьевиче, просто ужасно. Нет с этой сукой надо поступать как с собакой, а не с человеком. Она еще наделает ему неприятностей, небось. Вот еслиб они решился наконец окончательно разойтись с ней (т. е. отречься от надежды и намерения жить опять вместе), то тогда бы он мог поступить и спокойно и строго и это бы могло ее наконец вразумить. Но увидим что далее, только бы спас бог его голову. Не столкнулись-бы как нибудь с Кукарекиным и что ему Кукарекин? [Он бр] Кукарекин и бросит Ольгу, так та сейчас другого заведет. Боюсь чтоб ты об них как нибудь не беспокоилась и не тревожилась.

А об тебе и о двух я очень тревожусь. И почему два? Уж не имеешь ли ты какого намека от бабки? Как бы я желал быть с вами. А тут еще найди здесь столько душевного спокойствия чтоб работать, роман писать — да разве это возможно!

Ну до свидания голубчик, следующее письмо напишу в Субботу, а пошлю в Воскресенье. Обнимаю тебя крепко, цалую тебя тысячу раз. Деток благословляю. Милые! Ты не поверишь в каком я здесь заточении, Аня! Главное этого вообразить нельзя постороннему.

Твой весь Ф. Достоевский.

Музыка сегодня исправилась (с погодою должно быть) играли две пьесы Бетховена — верх восхищения.

101.

Эмс. 3 Июля (21 Июня)/75.

Суббота.

Милый мой голубчик Аня. Пишу тебе это письмо сегодня после обеда в Субботу, а пойдет оно к тебе лишь завтра, в Воскресение, по примеру последних двух писем.

Ты как то писала что к тебе мои письма запаздывают. Да и ко мне твои письма непременно запаздывают лишним днем. Сейчас получил письмо твое от Воскресения, 15 Июня. Ты в нем пишешь положительно, что завтра в Понедельник (т. е. 16 Июня) снесешь его на почту в свое время (т. е. не опоздав ни часу) и что таким образом, оно непременно должно отправиться ко мне в Понедельник, 16 го числа. И вот на конверте печатью Старо-Русского почтамта помечено что оно пошло 17 Июня [а не 15-го в Понедельн][22]) (все конверты я сохраню). Ясное дело что письма задерживают и читают. Разве брать в почтамте росписку что письмо принято и будет отправлено такого-то числа? Да не дадут они такой росписки.

На это письмо мое еще отвечай мне сюда в Эмс. Но на следующее письмо мое, которое пошлю тебе в Среду, 27 Июня (6-го Июля), уже не отвечай, потому что, как полагаю, оно уже не застанет меняв Эмсе. А я все таки буду продолжать писать тебе в прежние сроки. Ты же мне (немедля впрочем) напиши тогда письмо уже в Петербург, до востребования, чтоб я мог найти его туда приехав. Да еще прошу тебя очень если б с тобой что случилось, то все таки отправь в Эмс телеграмму Hold Luzern, а М-г Dostoеwsky, № 10.

Из письма твоего, голубчик ты мой, замечаю что ты очень мучаешься разными сомнениями по случаю предстоящего события и точно собираешься умирать. Эх, Аня, как мне это тяжело! Я знаю, ты очень мужественна, но ты ужасно мнительна. Но случаи несчастных родов, не только реже случаев заболевания горячкой, или какой-бы то ни было болезни, но даже реже случаев раздавления на улице лошадьми! Это положительный факт, спроси кого хочешь. Не пугайся же, друг мой, вспомни что ты родишь в четвертый раз, а с теми, которые уже привычны рождать, еще реже несчастные случаи, чем с непривычными рождать. К тому же здоровье твое, благодаря тому, что мы долго жили вне Петербурга улучшилось сравнительно с прежним. И потому прошу тебя очень, подумай обо всем этом и постарайся ободриться. Впрочем что писать об этом! Думаю, что за всеми задержками, начиная от сего числа, через три недели я уже буду вместе с вами, а тогда будем толковать (и тосковать если надо) вдвоем. Я кладу на все три недели, но полагаю что это maximum, а что и очень может быть, что и раньше трех недель (от сего числа) свидимся. В следующий Четверг, на будущей неделе, т. е. 26 Июня/8 Июля минет ровно месяц моему здешнему лечению, а в Понедельник, после завтра, т. е. 23 Июня/5 Июля пойду к доктору и спрошу его окончательного мнения: оставаться-ли мне еще, на 5-ю неделю, или уезжать? Полагаю что он оставит меня непременно еще на одну неделю, значит я тогда 3/15 июля кончу лечение и 4-го или 5-го выеду; затем совсем, с житьем в Петербурге, еще надо положить неделю, и так значит около 12-го Июля (нашего стиля), я могу быть уже в Старой Руссе. Так я полагаю, но может случиться что доктор и не оставит на 5-ю неделю. Здесь считают важным не перелечиться. Лишнее лечение считается даже во вред. Я здесь купил книжку об Эмсе и его видах, русскую, изданную в Петербурге прошлого года‹‹208››. В книжке этой между прочим высоко ценятся некоторые мнения моего доктора, Орта, об Эмском лечении. Говорится тоже и о вреде слишком долгого и большого питья вод. — Но особенно упоминается о мнении врачей (по свидетельству бесчисленных примеров), что часто весьма бывает так, что больные, кончив курс не только не чувствуют большого или даже заметного облегчения, но напротив некоторые так чувствуют себя даже хуже в сравнении с тем как приехали, и только впоследствии, несколько месяцев спустя, уже зимой начинают чувствовать нередко огромное облегчение и благословляют судьбу что съездили в Эмс. Я могу засвидетельствовать (уже) несомненно, что тоже самое случилось со мною после поездки в Эмс прошлого года. Не будет ли также