Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

и в нынешнем году? [Не] А если такова моя природа, то не тем ли объяснять что я до сих пор, пролечившись уже 3½ недели особенного облегчения не замечаю никакого. Так, конечно, было со мной и прошлого года, сколько помню. Теперь же правда кашель, исключая беглых простуд, гораздо уменьшился, но хриплость груди почти таже. Впрочем гаргаризация горла кажется приносит пользу. Одним словом: как решит Орт. Потребую от него после завтра чтоб он осмотрел меня как можно внимательнее.

В этой книжке я вычитал ужасную вещь: именно — что необходимо вполне изменить свой прежний образ жизни во время лечения, строго соблюдать диету и не предаваться ни-ка-ким умственным занятиям, а не то, не только не окажется пользы от лечения, но непременно происходит вред и болезнь, по многим опытам несомненно ухудшается. Умственные же занятия в диете поставлены на первом плане, в смысле вреда. Каково мне! Это же говорил мне и Орт еще в прошлом году, но я мало обратил внимания. Но в прошлом году я вовсе не так работал, или по крайней мере заботился и тосковал, как в нынешнем. Значить теперь только лишь я серьезно сел за работу — бросить ее? А Некрасов? А Отеч. записки?

Я решился и написал сегодня Некрасову‹‹209›› письмо, где все это изложил. Я очень извиняюсь и очень прошу его о следующем. 1) Чтоб позволил мне начать печатать не в августе, а с сентябрьской книжки. За это обещаю, что напишу хорошо (да и действительно кажется напишу хорошо, план вышел восхитительный и не даром я здесь над ним сидел.) 2) Если никак нельзя, ему принять это предложение, то уведомил его, что более 2½ листов на Августовскую книжку доставить не могу, а главное — уничтожится всякий эфект. На этот вопрос мой я прошу его немедленного ответа, но не в Эмс, а в Редакцию Отеч. Записок где проездом через Петербург, получу его ответ. Письмо адресовал в Редакцию Отеч. Записок, с просьбою к Редакции переслать, прилагаемое к Некрасову письмо, туда где он теперь находится (конечно они знают его адрес). Какой-то ответ будет не знаю, но я все таки работу здесь не оставлю, а лишь уменьшу занятия на половину. Ну вот как я решил, уведомляю тебя об этом. Но заметь, что во всяком случае произойдет задержка в деньгах в самое нужное для нас время; нельзя же взять вперед, если уже и без того забрано.

Сосед мой — русский жид и к нему ходит множество здешних жидов и все гешефт и целый кагал, — такого уж послал бог соседа.

Об здешних новостях решительно ничего не имею написать: все по прежнему, все мне надоело, ни одного знакомого, все таже пестрая многоязычная толпа. Два дня было жару, а сегодня опять дождь. Впрочем я чувствую себя довольно бодрым и желудок мой хорош, а это все хорошие признаки. За известия о детях благодарю; ради бога записывай их словечки и песенки в особую книжку; слишком прошу. Почему Анечка ты не хочешь, чтоб, если дочка, назвать Аней? Тебе не мило имя так мне мило. Очень, очень прошу.

Расскажи деткам когда меня ждать. Что им привезти только, не знаю. Напиши мне в Петербург и о квартире, т.-е. сидеть ли мне нанимать, или нет? Если н. прим. нет, а между тем вдруг представится в Петербурге удобная для нас квартира, то нанять ее или нет? Не смотря на ранний срок?

Бедный Кублицкий. Это тот самый; хороший был человек. Он тогда был в заседании Любителей Словесности когда читали о том как Анна Каренина ехала в вагоне из Москвы в Петербург. Так и не дождался окончания Анны Карениной!

До свидания Аня, милочка, может быть уже и до близкого. Цалую тебя тысячи тысячь раз и все буду тосковать о тебе, потому что ты тоскуешь. Ах, мне надо быть с тобой поскорее. Цалую деток и благословляю. Говори им обо мне. До свидания милая, обожаю тебя.

Твой весь Ф. Достоевский.

Поклоны.

102.

Эмс, 5 Июля/23 Июня. [1875]

Понедельник вечером.

Письмо это пойдет завтра во Вторник, милая Аня, сегодня, в час по полудни получил от тебя телеграму. Она меня очень удивила и измучила. С чего ты взяла, что я болен? Значит ты совсем перестала получать мои письма, т.-е. пропало одно письмо. Но чего же из-за этого беспокоиться? Поверь бесценный друг мой, что со мной ровно ничего не может случиться. Последнее письмо я тебе отправил вчера, в Воскресенье. Перед тем отправил в Четверг (т. е. предпоследнее), и за тем, перед Четвергом, отправлено было письмо в Понедельник, т. е. ровно 8 дней назад. Таким образом три письма в 8 дней. Я пишу постоянно и акуратно в каждые три дня по письму. — Я ответил тебе сейчас же телеграмой которая и пошла во 2 часу. Теперь уже девятый час и она уже должна дойти, но я продолжаю ужасно беспокоиться. Во первых, телеграма твоя была на немецком языке и дошла вся перевранная. Старая Русса названа Skraja Russe, имени моего и следа не осталось. Дошла единственно потому что обозначено было Haus Luzern № 10. Таким образом переврут (в Берлине) и мою телеграму и что если не дойдет в Руссу, или пошлют ее в Рузу? И вот, если не дойдет до тебя телеграма, мне и мечтается все теперь, что в Пятницу или Субботу ты вдруг отворишь мою дверь и вбежишь сюда ко мне Hotel Luzern. Ты не поверишь Аня как это мучительно! Как можно лечиться в таком расположении духа. Давеча я помертвел получив твою телеграму и упал на стул. Написал в телеграме: Ich bin ganz gesund, и теперь кляну себя зачем написал ganz: ничего не стоит в Берлине перековеркать ganz в nicht gesund. Судя потому как переврана твоя телеграма все возможно. Теперь всю неделю буду в страшном беспокойстве.

Я сегодня в 4 часа был у доктора после целой недели отсутствия и попросил его в виду истекающих через три дня 4-х недель моего лечения, подробно и серьезно осмотреть меня. Он осматривал меня долго, подробно и серьезно, и нашел что грудь в превосходном состоянии, все зажило. Но осталась хриплость и затруднительность дыхания. Он сказал, что это может пройти само собою и что если я хочу, то в Четверг, (ровно после 4-х недель лечения) могу уехать. Полоскание же горла Кессельбруненом, хотя и произвело в эту последнюю неделю большие успехи, но