Письма к жене. Невидимая сторона гения - Федор Михайлович Достоевский

то что их доктору показывала. Все таки я от тебя получаю лишь в 4 дня раз письмо, а сам пишу в 3 дня раз. Последнее письмо я послал тебе во Вторник. В тот же день вдруг над всем Эмсом повис туман, совершенно молочный, непрозрачный до того, что за 20 за 30 шагов различить было нельзя и так висел сутки при 30 градусах тепла и безветрия — значит духота и сырость, так что совершенно не знаешь во что одеться — в легкое, простудишься от сырости, а в тяжелое вспотеешь и опять простудишься. Так простояло сутки и вдруг пошел дождь. С тех пор вот уже третьи сутки льет как из ведра. Когда я пишу из ведра, то понимай буквально. Это ливень, который у нас, в нашем климате, в сильную грозу продолжается лишь ¼ часа. Здесь третьи сутки — буквально без перерыва с шумом льет вода — изволь жить, изволь ходить пить воду. Я все платье промочил. Здесь почва каменная и чуть солнце ужасно быстро просыхает, но в эти три дня до того размокло, что идешь как в каше, мочишь ноги и панталоны. Зонтик уже не защищает. Какая тут польза от лечения, когда у меня беспрерывная простуда, — легкая, но простуда насморк и кашель. Пророчат что сегодня к вечеру разгуляется. Впрочем насчет моего лечения я еще не знаю что сказать, потому что, не смотря на климат, мне кажется, по некоторым признакам, что некоторая польза может быть. Я теперь уже пью maximum, по 4 стакана утром и по 2 после обеда, но сама можешь представить какая мне здесь тоска и до чего у меня расстроены нервы. Пуще всего мучает меня неуспех работы: до сих пор сижу, мучаюсь и сомневаюсь и нет сил начать. Нет, не так надо писать художественные произведения, не на заказ из под-палки, а имея время и волю. Но кажется наконец, скоро сяду за настоящую работу, но что выйдет не знаю. В этой тоске могут испортить самую идею. Припадка жду каждый день, но не приходит. Странно и то: мне кажется что я начал телом худеть, чего не было прошлого года, хотя очевидно это действие вод. Впрочем апетит и пищеварение у меня хороши. Ну вот и все об моем здоровьи.

Мне, главное, о тебе. Жду что напишешь мне на счет найма квартиры. Полагаю что я здесь не очень долго теперь пролечусь, следственно и квартира будет нанята рано, т. е. наверно еще в 1-й половине Июля. — Я бы очень желал поскорее к вам: по крайней мере хоть не так буду беспокоиться о вас, когда вы уже на глазах будете. Да и оживу я с вами. А главное ты Аня будешь у меня на глазах в эту тяжелую пору, а здесь все боюсь какой ни будь случайности. Но роман, и когда напишу сбивает меня с последнего толку. Опоздать нельзя, да и денег надо. — Как то у нас пойдет в эту зиму, Аня, что-то будет. От меня, однако, решительно все отвернулись в литературе; я за ними не пойду. Даже Journal de St Petersbourg‹‹207›› похвалил-было Подростка, но вероятно кто ни будь дал приказ ругать, и вот в последнем № прочел что в окончании 2-й части все вяло et il n'ya rien de saillent. T.e. все что угодно можно сказать, упрекнуть даже за излишние эффекты, но нельзя сказать что нет сальянтного. Впрочем вижу что роман пропал: его погребут со всеми почестями под всеобщим презрением. — Довольно, будущее покажет, а я энергии на будущее не теряю нисколько. Только будь ты здорова, моя помощница, и мы кое-как справимся.

Я попрежнему совершенно здесь один, знакомых никого. Русских приехало довольно, но все aus Reval, aus Livland какие то Шторхи, Борхи, а из русских имен — Пашковы, Панчулидзевы и проч. Все незнакомые. Но странно: меня кажется знают. Давеча, у источника, обратился к какому то джентльмену с самым пустым вопросом по немецки, тот мне тотчас же ответил по русски, а я и не знал что он русский. Значит он [знает] знал уже обо мне, потому что тоже не мог бог знает с чего догадаться что я русский. Я впрочем от всех удаляюсь. Жить мне гадко, нестерпимо. Хозяева [ка] готовят кофей и Abendbrod ужасно скверно; но обед я беру из другого отеля (I-й уже бросил) и приносят буквально вдвое лучше обед чем из отеля Goedeke. — Гражданина мне прислали один номер и вдруг забастовали. Не стоит писать чтоб высылали. Встречаю довольно часто императора Вильгельма на водах Он очень прост и мил, красивый старик 80 лет, а кажется не более 60. Одевается по штатски щеголем. В толпе сидела раз дама с стаканом, высокая и худая, лет 30, в черной очень измятой шали, и в черном простейшем платье. Вдруг к ней подходит император, как к знакомой, поговорил с ней почти четверть часа, и прощаясь снял ей шляпу и подал руку, которую та пожала как самому простейшему смертному, совершенно без особого этикетного реверанса. Эго была какая то герцогиня, из владетельного прежде роду, и богачка. А между тем казалась в толпе простушкой и наши русские, светские шлюхи должно быть проходя посматривали на нее с пренебрежением, а тут вдруг все разинули рты.

Я сегодня видел во сне Федю и Лилю и беспокоюсь не случилось ли с ними чего! Ах Аня, и об них думаю день и ночь. Ну умру, что я им оставлю. Только бы кончить проклятую эту теперешнюю работу, а там-бы предпринять что нибудь. — Но это все при свидании. А теперь дай бог, чтоб насущное как нибудь уладилось. Цалую и благословляю Федю и Лилю и… Впрочем что ты Анька пишешь о двойне? Ах ты! Впрочем цалую и двойню, и давай бог, а тебя цалую тридцать пять раз, как говорит Федя. Пиши об себе чаще. Я же буду уведомлять попрежнему акуратно в 3 дня раз.

Цалую тебя миллион раз с детьми.

Твой весь Ф. Достоевский.

Поклонись кому следует

Не слышно ли чего об Иване Григорьевиче?

99.

Эмс, 15/27 Июня/75.

Воскресенье.

Милый мой голубчик Аня, письмо пошлю завтра, в Понедельник, пишу же его теперь в Воскресение, свечера, для того что поутрам теперь намерен работать, а писание писем уже конечно очень бы отвлекало меня от работы, и так всегда теперь будет. — Письмо твое от Понедельника (9-го) получил вчера [в Пятницу]