Савонарола - Евгений Викторович Старшов

увидел, как очи всех обратились на меня и моя аудитория столь погрузилась в мои слова, что, казалось, была высечена из камня. Подобным же образом я обнаружил, что, когда отложил в сторону богословские вопросы и ограничил себя объяснением Святого Писания, мои слушатели обрели гораздо больше света и проповедь моя принесла больше плодов в [деле] обращения людей ко Христу и к совершенной жизни» (там же)[349].

Рассуждая о таинстве причастия, Савонарола не упускает случая оттенить греховность некоторых представителей духовенства (представители белого духовенства, то есть не монашествующие клирики постоянно подвергались критике со стороны своих монашествующих собратьев, почитавших себя более совершенными, так что в этом хоре обличителей фра Джироламо совсем не одинок). Интересно, что для разрешения мучающего его вопроса Савонарола обращается к природной аналогии: «Мы знаем по опыту, и это было доказано с первых дней христианства, что почтительное соблюдение этого внешнего [вида] поклонения (то есть таинства святого Причастия. – Е. С.) есть причина, питание и совершенствование христианской жизни; и что те, которые с верой и часто причащаются, день ото дня становятся все более святыми; те же, которые употребляют Причастие с непочтительной обыденностью, более других людей становятся ожесточенными во грехе. Мы видим проявление этого факта в священниках, которые денно и нощно совершают Таинства и исполняют церковные церемонии. Те, кто делают это благочестиво, – наиболее святые люди, настолько полностью освобожденные от земной привязанности и так тесно соединены с Богом, что из любви к Нему не боятся пожертвовать и жизнями своими. С другой стороны, те, что исполняют свои священные обязанности без веры, хуже всех прочих людей; ибо, кроме того, что они виновны в гордости, скупости, зависти и прочих грехах, они пребывают в самом безнадежнейшем состоянии, ибо неисправимы; и предостережения, упреки и благие примеры, которые служат другим во исцеление, для них – всего лишь повод к оскорблению, ненависти и худшему греху. Следовательно, мы не можем отрицать, что то же самое Причастие производит совершенно разный эффект в разных людях. Теперь мы должны исследовать этот феномен. Не мудро отвращаться от философии, [гласящей], что различные эффекты по причине различного расположения материи проистекают [тем не менее] из одного источника. Ибо мы видим, как лучи солнца делают землю жесткой – и растапливают лед, заставляют хорошо посаженное дерево цвести и плодоносить, но иссушают другое, чьи корни не ушли глубоко. Эти два результата, о которых мы говорили, то есть хороший эффект, оказываемый Таинствами на хороших священников и монахов, и плохой, оказываемый на плохих, не могут проистекать из ложной или пустой причины» (кн. 2, гл. 10)[350]. В первых двух частях трактата Савонарола (что довольно неожиданно для того стереотипа, который о нем сложился) неоднократно хвалит философию и древних философов, наступая себе на горло лишь для того, чтобы провозгласить, что христианское учение и вера все же правильнее и превосходнее (критике языческих философов Савонарола посвятил вторую главу в четвертой части, а в четвертой главе той же части подчеркнул, что истина и добродетель куда более преподавались в школах Пифагора, Сократа, Платона и Аристотеля, нежели в языческих храмах, и философы, презиравшие или игнорировавшие язычество, вели более праведную жизнь, чем жрецы). И в начале третьей части, рассуждая о Троице, фра Джироламо не выдерживает и подкрепляет христианское «троическое» богословие не только Аристотелем (посмотрите, сколь лестно он отзывается о нем!), но и Пифагором с его полубезумной идеалистической нумерологией: «Мы можем привести много иных примеров, оставленных Троицей среди живых существ, и об их тенденции воспроизводить число “три”, словно это – сумма их совершенств. Аристотель, Принц перипатетиков, следуя не вере, но разуму, говорит в своем [произведении] “Небо и Земля”[351]: “Все вещи кажутся составленными из троек”. И Пифагор также заключает, что “все вещи обусловлены и обретают совершенство в числе “три”, которое обозначает начало, середину и конец” и что “это число было передано от созданий – богам”. И “если мы говорим о двух вещах (добавляет он), мы не имеем в виду всеобщую сумму вещей; но когда мы говорим “три вещи”, мы имеем в виду всю [совокупность] вещей; ибо без третьей вещи количество будет неполным и, следовательно, несовершенным, поскольку совершенство означает законченность“. Далее Пифагор добавляет, что “тела, составленные из трех частей, а именно – длины, ширины и высоты, есть совершенное количество» (кн. 3, гл. 3)[352].

Затем, порассуждав о возможности и необходимости телесного воскресения (поскольку не одна душа составляет человека, но вместе с телом, отчего совершенной душа будет, только вновь соединившись с воскресшим телом, которое Бог способен восстановить, даже если оно распалось в ничто; соответственно, блаженство или кару за прожитую земную жизнь душа с телом должны разделять вместе), Савонарола пытается углубиться в религиозную астрономию, почему-то полагая, что после всеобщего воскресения, когда весь мир будет очищен огнем и изменится, движение небесных тел прекратится (там же, гл. 5). Возможно, он основывается на строках Апокалипсиса, где Иоанн Богослов пишет о конце света: «И когда Он снял шестую печать, я взглянул, и вот, произошло великое землетрясение, и солнце стало мрачно как власяница, и луна сделалась как кровь. И звезды небесные пали на землю, как смоковница, потрясаемая сильным ветром, роняет незрелые смоквы свои. И небо скрылось, свившись как свиток» (Апк. 6:12–14); «Четвертый Ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца и третья часть луны и третья часть звезд, так что затмилась третья часть их» (Апк. 8:12), а потом – о Новом Иерусалиме (по Страшном Суде): «И город не имеет нужды ни в солнце, ни в луне для освещения своего, ибо слава Божия осветила его, и светильник его – Агнец… а ночи там не будет» (Апк. 21:23, 25).

Следующий интересный момент связан с лимбом. Увы, образ Савонаролы закрепился в человеческом сознании более всего как образ фанатика, который то ли ступал по головам, то ли стремился, пусть даже искренне, загнать флорентийцев и все человечество в некое счастье не только железной рукой, а еще и огнем и палаческими инструментами. А в случае с лимбом мы в который раз видим человека сострадательного, распространяющего любовь Божию (читайте – свою) на тех, кто ее, по взглядам некоторых суровых Отцов Церкви, вовсе не заслуживал. Если говорить совсем кратко и упрощенно, крещение открывает путь к спасению, даруя в виде помощи божественную благодать. Это путь нелегкий, тернистый, предусматривающий совместный труд Бога и человека, но условие это, скажем так, непременное для того, чтобы преодолеть тлетворное последствие первородного греха, распространившегося через преступление первого человека, Адама, на все его потомство (то есть мы все в те