Между Навью и Явью - Евгения Владимировна Потапова

— Нитками своими.

Они вдвоем быстро связали Любу, хоть она и сопротивлялась и отбрыкивалась.

— А чем это от нее пахнет? — приблизился к ее лицу Афоня. — Аглая, ты чего ей дала?

— Там в ковшике что-то было на плите, я и налила.

— Я же сказал, что на печке взвар стоит, а это был отвар снотворный для Юрика. Он свою порцию выпил, а остальное вылить не успели.

Люба лежала на полу и скулила.

— Отпустите меня, пожалуйста, что я вам плохого сделала. Я только на него одним глазком гляну и сразу домой вернусь. За ворота выходить не буду.

— Ну чего ты, голубка, полежи, отдохни, весь день на ногах, — гладила по волосам ее Аглая.

— Помнишь, что баба Надя про Навь говорила? — спросил Любу Афоня.

— Не знаю, — помотала она головой и шмыгнула носом.

— Вспоминай, не можешь вспомнить? А ты ведь в Нави-то и не была. Про забвение она говорила, про то, что души, попадая туда, постепенно забывают свою земную жизнь.

— Так прошло всего ничего с того дня, как он умер.

— Бабушка на вторую ночь чуть памяти не лишилась, а она живая, а там человек мертвый, к телу своему не привязан. Забыл он уже тебя.

— Может, голос мой услышал и вспомнил, и вышел ко мне.

— Вот глуподырая, — сердито сказала Аглая. — Забыл он уже всё, а это не он, а искуситель тебе голову дурит. Выйдешь, задурманит, заморочит, мозги киселем забьет и уведет с собой, и будешь жить с нечистью, а он тебя будет жрать.

Аглая вскочила со своего места и стала расхаживать по комнате, размахивая маленькими ручками.

— Во время войны знаешь сколько их вылезло? — сказала она. — Много, очень много, и вот они ходили по вдовым солдаткам. Кто-то устоял и смог прогнать, а кто-то не выдерживал и впускал их в дом и жил с ними, как с мужем. Потом они с ума сходили быстро, а еще могли забеременеть и родить упыренка. Доводил их такой муж до могилы, выпивал, высасывал жизненные силы. Страшные они, жуткие, с домовыми в первую очередь расправлялись, чуяли, что те будут свое жилье от зверя всякого охранять. А потом и до дитятев добирались, и из них всё вытягивали. Ты же не хочешь, чтобы Верочка твоя вслед за мужем ушла.

— Нет, — шмыгнула носом Люба. — Можно я хоть на него в окошко посмотрю? Хоть одним глазком?

— Нет, — хором ответили Аглая с Афоней.

— Любашка, нитки ветхие, ты их легко порвать можешь, — послышался голос с улицы.

Люба голову приподняла, прислушалась.

— А откуда он знает, что у нас тут творится? — спросила она с тревогой.

— Чувствую я тебя, радость моя, счастье мое, любовь моя. Рви нитки и выходи ко мне. Завидуют они тебе, вот и удерживают. Они-то не могут жить семьями, а у тебя настоящая семья: ты, Верочка и я. Выходи ко мне, душа моя, в последний раз с тобой обнимемся и поцелуемся, — продолжил уговаривать ее голос.

Она стала дергаться, и часть ниток порвалась.

— Не пущай ее, — крикнула Аглая.

Афоня схватил тот самый ковшик и ударил Любу по голове. Она удивленно на него посмотрела.

— Больно. За что?

— Чтобы беду к нам не привела.

Домовой не выдержал, подул ей в глаза. Она от неожиданности их закрыла, положила голову на руку и засопела.

— И зачем ты ее усыпил? — спросила Аглая.

— Не я один к этому руку приложил, кто-то ей снотворного отвара дал, — пробормотал домовой.

— А если фитиль потухнет, а она спит? Нам-то его с тобой не зажечь.

— Разбудим, — сердито сказал Афоня.

— Так ведь нельзя ей спать.

— Ты понимаешь, что ее голос уже одурманил. Она все равно сбежит туда. Хочешь, чтобы тебя они на клочки разорвали? Нет? И я не хочу. Мы с тобой можем не спать, а уж как людей будить, мы с тобой знаем и умеем.

— Эх, горе горькое, наказание какое, — вздыхала Аглая.

— Не кликушничай, без тебя тошно, — сердито сказал Афоня.

— Эх, и укусили ее, и по голове дали ковшиком, а она все к нему рвалась. Как же у нее душенька-то болит за ним, — покачала головой Аглая. — Жалко девку.

— Да сама же слышала, что времени прошло совсем мало.

— Это да. Ну что делать-то будем? Сказки друг другу рассказывать?

— Да хоть и сказки, — кивнул Афоня.

— Ты первый начинай, ты же умеешь книжки читать.

— Жила была девица, выдали ее замуж за старого мужика, а она взяла под поезд и бросилась.

— Зачем? Дождалась бы, когда мужик помрет, да жила бы в свое удовольствие, — удивилась Аглая. — Глупая какая сказка.

— А еще жила-была девица, влюбилась она в одного красавчика, а ее сосватали за другого. И нет бы сбежать с любимым, а она своему дружочку отказала. А он все за ней бегал и кричал: «Маша, я Дубровский».

— Вот сказки ты какие-то дурацкие мне рассказываешь, давай что ли нашу, про Лукоморье.

— Давай, — кивнул Афоня. — У Лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том, и днем и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом.

— Эх, все это враки, нет на том дубе никакой цепи, да и кто бы ее туда повесил, — отмахнулась Аглая.

— Ой, всё, сама сказки рассказывай, всё тебе не то и не так, — рассердился Афоня.

— Слышишь, замолчал. Может, глянем? — спросила она.

— Нет, лучше принеси для Любы одеяло и подушку, и так на полу девка спит, так хоть накроем.

Аглая притащила все из спальни.

— Там Верочка проснулась и в окошко смотрит и смеется.

— Вот же гадство какое, — сердито сказал Афоня. — Охраняй нашу спящую красавицу, а я пойду дитенка спать уложу.

Он зашел в комнату в тот момент, когда Верочка своими маленькими пальчиками пыталась повернуть шпингалет на окне.

— Вот егоза, спи, — дунул он ей в глаз.

Девочка несколько раз моргнула, закрыла глазки и тихонько опустилась в кроватку.

Глава 57 Вот так попала

Люба очнулась в каком-то темном месте от холода. Она стала