Между Навью и Явью - Евгения Владимировна Потапова

— Ну вот началось, — прошептал Афоня.

Люба зажгла пару свечей. Аглая принесла толстые спицы и огромный клубок с пестрыми нитками.

— Коврик вязать буду, — важно сказала она.

— Что это у тебя за нитки? — с удивлением спросила Люба. — Что-то я никак не пойму.

— Так люди выбрасывают разные тряпки, а мы подбираем и рвем на лоскутки, а потом делаем из них нитки. Ты давай песенки пой, не болтай лишнего.

Люба глотнула теплого взвара и тихонько запела колыбельную. Она достала пряжу и стала вязать Верочке носочки.

— Ты только к окну не подходи, — зашептал ей кто-то в ухо. — Не подходи к окну. Там твой Егор стоит, тебя ждет, но ты к окну не подходи.

Она замолчала и стала озираться.

— Кто тут? — спросила она.

— Я тут, Юрка, Верочка и Аглая, больше никого здесь нет, — ответил Афоня.

— Мне сейчас кто-то в ухо шептал.

— Ты, видно, задремала, вот тебе и привиделось всякое. Ты не спи, — погрозил ей пальчиком домовой.

Юрка опять уснул на полу. Верочка лежала рядом с ним и дремала. Люба, напевая песню, подняла ее на руки и отнесла в кроватку в спальне.

— Спи, моя радость, усни, в доме погасли огни, — пела она тихонько.

Кто-то легонько постучался в окно, почти неслышно, но все же звук можно было уловить.

— Люба, Люба, выйди, это я. Я пришел к тебе. Выйди, хоть обниму тебя напоследок, — услышала она родной голос.

— Егорушка, нет тебя, ты умер, — со слезами в голосе проговорила она.

— Я смог выйти из Нави, попрощаюсь с тобой и уйду. Доченьку мне хоть в окно покажи.

У Любы потекли слезы по щекам, а горло сковал спазм, петь она больше не могла. Она выскочила из спальни и кинулась к умывальнику. Голос последовал за ней.

— Любушка, любовь моя, счастье мое, выйди ко мне. Дай мне тебя обнять. Ведь и не попрощались мы с тобой. Как я по тебе соскучился. Все время, что был на той стороне, о тебе думал, — продолжил он говорить.

— Люба, не слушай его, — побежал за ней Афоня. — Ля-ля-ля, — пытался он перекричать голос. — Это не муж твой говорит, а бесы.

Она икала на кухне, пыталась смыть слезы с лица и успокоиться.

— Да что же это за безобразие такое делается, — возмутилась Аглая.

Она забралась на подоконник и стала грозить кулаком неизвестно кому.

— А ну прочь пошли. Сейчас я вилы возьму и вас ими проучу, михрютки окаянные.

Аглая так махала руками, что уронила фонарь на пол.

— Вот ты свербигузка, ты чего же наделала, титеха, — подскочил к ней домовой. — Еще не хватало нам пожар в хате устроить.

Он поднял фонарь, но фитиль в нем уже потух.

— Любка, хватит там ныть, зажги скорей фонарик, а то бабе Наде не вернуться, — крикнул Афоня.

Люба вытерла полотенцем лицо, вдохнула, выдохнула и пошла в зал разбираться.

Глава 56 Душа не отпустила

Любаша подбежала к окну, подобрала с полу фонарь и глянула перед собой. Там за стеклом на белом снеге босиком в простых холщовых штанах и рубахе стоял ее Егорушка. Он виновато улыбался, смотрел на нее прямо и не отводил взгляд. Люба вскрикнула и прикрыла рот рукой, снова из глаз хлынули слезы. Ее всю затрясло. Кто-то внизу вцепился зубами в ее ногу. Она дернулась и взглянула вниз — Аглая ее укусила и намеривалась сделать это еще раз.

— Ты чего? — сквозь слезы проговорила Любаша.

— Фонарик зажги, — сердито сказала скотница. — Ишь чего удумала, реветь тут стоять, сырость разводить, плакса-вакса. Отвернись от окна.

— Как назло, полная луна в окна еще светит, всю дорогу нам освещает. Хорошо, что двор под защитой, — сказал Афоня. — А то бы и сюда набилась бы всякая нечисть.

Люба дрожащими руками с третьего раза смогла зажечь фитиль. Не глядя в окно, поставила она фонарь на подоконник. Слезы не хотели отпускать, естественно, в таком состоянии петь она не могла.

— Гадские твари, — ругался Афоня.

Любашка отошла от окна, уселась на диван, обняла себя и горько заплакала.

— Да что же ты, милая, — бросила все Аглая и села рядом с ней.

Афоня устроился с другой стороны, и они стали утешать ее.

— Не плачь, не надо, все пройдет, боль постепенно притупится, — поглаживала Любино плечо Аглая. — Его слезами не вернешь.

— А может, это правда он. Граница стала тонкой. Егорушка и смог пройти, на мой голос и вышел. Я хоть выйду с ним попрощаюсь, обниму напоследок, — встрепенулась Люба, вытирая мокрые щеки ладонями.

И тут же ей с той стороны откликнулись.

— Любашка, это же я, Егорушка, я твой голосок как услыхал, так на него и пошел. И вот он я, стою перед твоими окнами, выгляни, посмотри на меня, ведь никогда больше не увидишь, не поговоришь со мной. Хоть в окно на меня взгляни, если так боишься ко мне приблизиться.

Люба опять глаза закрыла, лицо ее скривилось, и она снова зарыдала.

— Аглая, принеси ей взвара, там на печке стоит, а то же она так и будет реветь до самого утра. Этот ирод небось ее всю ночь мучить будет, — сказал Афоня.

Скотница спрыгнула на пол и босыми ногами пошлепала на кухню. Чем-то там погромыхала и принесла две трети стакана напитка.

— Вот, что-то нет больше, видать, всё выпили, — она сунула его в руки Любе. — Пей, и полегчает, только маленькими глотками пей, чтобы не захлебнулась.

Люба взяла в руки стакан и принялась пить, иногда давясь содержимым.

— Вот ведь напасть-то какая, — сокрушался Афоня. — И ведь как прознали, давят на самое больное.

— Может, это он? — с надеждой в голосе сказала Люба. — Я только во двор выйду. Он же у нас под защитой. Одним глазком взгляну. Хоть не дотронусь до него, а полюбуюсь.

Она вскочила со своего места, поставила на стол стакан с недопитым и рванула в сторону двери.

— Вали ее на пол, — крикнул Афоня, юркнув вперед.

Он ловко подставил подножку Любе, и она растянулась на полу.

— Аглая, вяжи ее.

— Чем? -