Павел I - Коллектив авторов

рядовых, трех унтер-офицеров и одного трубача; он находился под командою офицера и был выстроен в комнате перед кабинетом императора, спиною к ведущей в него двери. Корнет Андреевский был в этот день караульным.

За две комнаты оттуда был другой внутренний караул, взятый из гренадерского батальона преображенцев, собственного и любимого государева полка, который был ему особенно предан. Этот караул был под командою подпоручика Марина и был, как кажется, с намерением составлен на одну треть из старых преображенских гренадеров и на две трети из солдат, включенных в этот полк по раскассировании[237] лейб-гренадерского полка, происшедшем по внушению генерала графа Карла Ливена, человека весьма строгого и вспыльчивого. Этот полк в течение многих царствований считался одним из надежнейших, храбрейших и наилучше дисциплинированных, в особенности при Екатерине, и солдаты этого полка вследствие его раскассирования были весьма дурно расположены к императору.

Главный караул на дворе замка, а также наружные караулы были взяты из Семеновского собственного великого кн<язя> Александра полка и состояли под командою гатчинского капитана, который, словно марионетка, исполнял все внешние формальности службы и не думал о том, для чего они установлены.

В десять часов утра я вывел свой караул на плац-парад, и между тем как происходил развод, Ушаков, адъютант нашего полка, сообщил мне, что по именному приказанию великого князя Константина я должен был на этот день быть дежурным полковником при полке. Это было совершенно противно служебной рутине, ибо полковнику, эскадрон которого стоит на карауле, следует осматривать посты и поэтому на него не возлагается никаких иных обязанностей. Я заметил это Ушакову несколько раздраженным тоном и уже собирался немедленно пожаловаться великому князю, но его не было на разводе, так же как и его брата Александра, что всех нас удивило. Ушаков не объяснял мне причин всего этого, хотя он их, по-видимому, знал.

Так как этой неправильности мне было исправить невозможно, то я повел караул во дворец и поставил его туда и, напомнив офицеру о всех нужных предосторожностях (так как я не мог более видеть его в течение дня), я вернулся в казармы, чтобы исполнить мою должность дежурного полковника.

В восемь часов вечера, получивши рапорты от дежурных офицеров пяти эскадронов, я отправился в Михайловский замок подать мой рапорт великому князю Константину, командующему нашим полком.

Выходя из саней, у большого подъезда я встретил камер-лакея собственных его величества апартаментов, который спросил меня, куда я иду. Я хорошо знал этого человека, и полагая, что он спрашивает меня из одного любопытства, я отвечал ему, что иду к Константину. «Пожалуйста, не идите, – отвечал он, – ибо я должен тотчас же донести о том государю». – «Не могу не пойти, – сказал я, – ибо я дежурный полковник и должен явиться с рапортом к его высочеству; так и скажите государю». Лакей взбежал по лестнице на одну сторону замка, а я поднялся на другую.

Когда я вошел в переднюю Константина, Рудковский, его доверенный лакей, спросил меня с удивленным видом: «Зачем вы пришли сюда?» Я ответил, бросая шубу на диван: «Вы, кажется, здесь все с ума сошли. Я дежурный полковник». Тогда он отпер дверь а и сказал: «Хорошо, войдите».

Я застал Константина в трех-четырех шагах от двери b: он имел вид очень взволнованный. Я тотчас отрапортовал ему о состоянии полка. Между тем как я рапортовал, Александр вышел из двери с, прокрадываясь. В эту минуту открылась задняя дверь d, и вошел Павел in propria persona[238], в сапогах и шпорах, с шляпой в одной руке и тростью в другой и направился к нашей группе церемониальным шагом, словно на параде.

Александр убежал в собственный апартамент; Константин стоял пораженный, с руками, бьющими по карманам, словно безоружный человек, которому грозит опасность. Я же, повернувшись по форме, на каблуках, представил императору рапорт о состоянии полка. Император сказал: «А, ты дежурный!», очень учтиво кивнул мне головой, повернулся и пошел к двери d. Когда он прошел эту дверь, Александр немного открыл свою дверь и заглянул в комнату. Константин стоял неподвижно. Когда вторая дверь в ближайшей комнате громко стукнула, как будто ее с силою захлопнули, доказывая, что император действительно ушел, Александр снова подошел к нам.

Константин сказал: «Ну, братец, что скажете вы о моих?» – указывая на меня. «Я говорил вам, что он не испугается!» Александр спросил: «Как? Вы не боитесь императора?» – «Нет, ваше высочество, чего же мне бояться? Я дежурный, да еще вне очереди; я исполняю мою обязанность и не боюсь никого, кроме великого князя, и то потому, что он мой полковой командир, точно так же как мои солдаты не боятся его высочества, а боятся одного меня». – «Так вы ничего не знаете?» – возразил Александр. «Ничего, в<аше> в<ысочеств>о, кроме того, что я дежурный не в очередь». – «Я так приказал», – сказал Константин. «К тому же, – сказал Александр, – мы оба под арестом». Я засмеялся. Великий князь сказал: «Отчего вы смеетесь?» – «Оттого, – ответил я, – что вы давно желали этой чести». – «Да, но не такого ареста, какому мы подверглись теперь. Нас обоих водил в церковь Обольянинов присягать в верности». – «Меня нет надобности приводить к присяге, – сказал я, – я верен». – «Хорошо, – сказал Константин, – теперь отправляйтесь домой и смотрите, будьте осторожны».

Затем я оставил дворец и отправился домой; было ровно девять часов, и когда я сел в свое кресло, я, как легко себе представить, предался довольно тревожным мыслям по поводу всего того, что я только что слышал и видел. Мои размышления, однако же, были непродолжительны. В три четверти десятого мой слуга, Степан, вошел в комнату и ввел ко мне фельдъегеря. «Его величество желает, чтобы вы немедленно явились во дворец». – «Очень хорошо», – отвечал я и велел подать сани.

Получить такое приказание через фельдъегеря считалось делом нешуточным и плохим предзнаменованием. Я, однако же, не имел дурных предчувствий и, немедленно отправившись к моему караулу, спросил офицера Андреевского, все ли обстоит благополучно. Он ответил, что все совершенно благополучно, что император и императрица три раза проходили мимо караула, весьма благосклонно поклонились ему и имели вид очень милостивый. Я сказал ему, что за мною послал государь и что я не приложу ума, зачем бы это было. Андреевский также не мог догадаться, ибо в течение дня все было в порядке.

В шестнадцать минут одиннадцатого часовой крикнул «к ружью!», и караул вошел и выстроился. Император вышел из двери а в башмаках и чулках, ибо он шел