Павел I - Коллектив авторов

class="p1">В день восшествия на престол императора Павла I отец мой был произведен в полковники. Какова была для него, обожателя Екатерины, перемена правления, можно себе представить; да и не для одного его было чувствительно перейти из-под кроткого правления под строгое до суровости. Скоро мой отец почувствовал эту перемену на самом себе. Он командовал эскадроном конной гвардии; офицеры нежно и преданно его любили и остались до старости его друзьями. Потому на парадах и смотрах его эскадрон отличался перед другими. Это обстоятельство возбудило неудовольствие великого князя Константина Павловича, командовавшего другим эскадроном, и подало повод к наговору на отца моего пред государем, будто бы мой отец просиживал ночи за картами, зная, что государь всего более не любил картежников, между тем как отец мой не брал в руки карт. Однажды на параде государь закричал проходившему мимо его моему отцу: «браво, браво, Муханов!» Надобно было стать на колени и в таком положении благодарить государя; но, стоя в то время в луже, отец мой не нашел возможным исполнить этой церемонии, тем более что он был в белом колете[223], а парад еще не кончился. Он вынул свой палаш[224] и отсалютовал по военному уставу. «Барич![225] – закричал государь. – Ступай за фронт», – и тотчас после парада посадил его под арест.

Чрез несколько дней его оттуда выпустили, чтобы посадить опять, под более строгий арест, вследствие какой-то новой подобной истории. Офицеров также посадили на хлеб и воду, а у отца сняли орден Св. Анны 2-й степени и шпагу. Государь-наследник Александр Павлович прислал к отцу моему доверенное лицо спросить его, может ли он отвечать за скромность своих офицеров, если он будет присылать им кушанье со своего стола. Отец мой благодарил за милость, но не принял предложения, говоря, что хотя он и может поручиться за скромность офицеров, но между тем знает, что они скорее согласились бы вместо хлеба глодать камни, нежели подвергнуть великого князя гневу его отца. Не знаю точно, долго ли продолжался арест, но наконец и он кончился, как и все кончается на свете, и отцу возвратили шпагу и орден; но вместо того чтобы надеть орден на шею, он преспокойно положил его в карман. «Что вы делаете? – говорили ему присутствующие. – Вы себя губите!» Он отвечал: «Если хоть один день нашли меня недостойным носить орден, то не стоит труда надевать его».

Между тем он был отставлен. Когда он увидал, что в приказе стоит слово «уволен», а не «исключен»[226], то, перекрестившись, с радостию стал собираться в путь.

Нужно было представиться генерал-губернатору Палену, но непременно в каком-нибудь мундире. У портного нашелся только мундир эстляндского дворянина, таким он и представлялся Палену. В это представление, в разговоре, Пален начал бранить государя, называя его тираном. Конечно, цель его была найти сообщника, но отец мой просил его прекратить этот разговор.

Оставив Петербург, он поселился в деревне, близ Троицкой Лавры, с своими братьями, из которых двое были женаты. Вскоре император Павел приехал в Москву. Для него давали бал в благородном собрании[227]. Отец мой тоже поехал на этот бал, чувствуя себя совершенно невинным пред государем; но не так думал государь. Он отвернулся от отца и по обыкновению своему запыхтел гневом. По отъезде его с бала наследник Александр Павлович чрез всю залу пошел к отцу и обнял его, что произвело большое впечатление в собрании. Отец мой, по отъезде государя, возвратился в свое убежище. Чрез несколько времени появился там внезапно фельдъегерь. Невестки моего отца, испугавшись, бросились в образную на колени; отец успокоил их, говоря: «Что вы так испугались? Дело, конечно, не касается ваших мужей, может быть, государь находит, что он не довольно меня наказал». Потом он вышел спокойно к фельдъегерю и спросил, в чем дело. Тот подал ему письмо от Кутайсова, тогда еще камердинера и брадобрея государя. Письмо было написано на грубой желтой бумаге и сложено как отписки[228] крестьян. Содержание его состояло в том, что Кутайсов желал познакомиться с моим отцом и просил его приехать в Петербург. Старший мой дядя, Алексей Ильич, сказал: «Неужели ты поедешь по этой глупой записке?» – «Как же не ехать? – отвечал отец, – письмо прислано с фельдъегерем, следовательно, по воле государя: он нашел меня гордым и хочет испытать», – тотчас приказал готовить лошадей и часа через два отправился в путь.

Приехавши в Москву, он явился к главнокомандующему графу Салтыкову. Жена его, графиня Дарья Петровна, очень любила моего отца. Она приняла его за своим туалетом. «Ты знаешь ли, мой друг, – дружелюбно обратясь, сказала она ему, – зачем тебя вызывают в Петербург?» – «Нет, ничего не знаю; Кутайсов просит меня познакомиться с ним». – «Тебя вызывают в должность шталмейстера. Большие перемены при дворе; государь сам вспомнил о тебе. Времена тяжкие; послушай моего совета: я знаю твой благородный и гордый перед властию характер, старайся себя смирить – это нужно и для тебя самого, и для твоих подчиненных».

Тогда был обычай, установленный государем, чтобы на заставе не только объявляли свое имя, но и причину своего приезда в Петербург. Отец мой объявил, что он приехал занимать облигации вновь установленного банка, что очень насмешило государя.

Представление последовало в Гатчине, где Кутайсов стоял у дверей. Когда он доложил государю о приходе моего отца, то государь через него же спросил, какой род службы он хочет избрать себе. «Если государь находит меня достойным служить ему, то я готов стать с мушкетом в ряды солдат», – таков был ответ моего отца, который пришелся по нраву государю. Он позвал его в свой кабинет и спросил, знает ли он русские пословицы. «Некоторые знаю, но не все», – отвечал отец. «Вот одна, – сказал государь, – кто старое помянет, тому глаз вон, – мои глаза подлежат тому же, как и твои». Отец мой стал на колени, прося государя, чтоб он не слушал доносов на него, а всегда сам объяснялся. Я помню точные слова: «Государь! Если когда-нибудь опять будут на меня доносить вам, то позвольте лично объясниться с вашим величеством. Если не смогу оправдаться пред вами, то пусть голова моя падет на плахе». Государь заплакал и, прощаясь с ним, сказал: «Чем чаще ты будешь у Кутайсова, тем мне будет приятнее». Приятно ли было моему отцу – это другой вопрос. Тут можно вставить другую пословицу: «С волками жить – по-волчьи выть». Но и тут отец мой умел сохранить свое достоинство. В два с половиною года своей службы в