Павел I - Коллектив авторов

том же состоянии переехал он в Гатчину, а затем в Петербург. Многие из главных деятелей при дворе знали, что положение их в высшей степени опасное и что в каждую минуту Павел может раскаяться или перенести свою привязанность на другое лицо и уничтожить их всех. Оба великие князя также были в постоянном страхе. Оба они были командирами полков и в этом качестве ежедневно подвергались за малейшие ошибки на парадах и учениях выговорам, которые они вымещали, подвергая солдат строгим наказаниям и сажая офицеров под арест. Конногвардейский полк щадили более других; он был тогда составлен из двух батальонов, каждый из пяти эскадронов, и дух полка был таков, что мы были в силах противиться всяким несправедливым и напрасным нападкам. Этот товарищеский дух был представлен государю с мрачной точки зрения, как настроение, граничащее с крамолою, и как дурной пример для прочих полков. Гибель нашего полка могла удовлетворить два частных интереса. Великий князь Александр был инспектором всей пехоты, а Константин желал сделаться инспектором кавалерии и, в виде ступени к этой должности, получить команду над конною гвардиею. Уваров, служивший в ней, желал командовать особым полком, и эти два желания могли быть достигнуты за раз, через уничтожение нашего полка. Он поэтому был устроен или, точнее, расстроен заново. Три эскадрона, составленные из лучших людей и лошадей, выбраны из полка и составили особый «кавалергардский» полк, который был отдан Уварову и квартировал в Петербурге; остаток же полка был разделен на пять эскадронов, поставлен под начальство Константина и изгнан в Царское Село, где он должен был учить нас гарнизонной службе.

Нет возможности описать того жестокого положения, которому мы подвергались там от измайловских мирмидонов[229]. Нашего духа, однако же, переломить было нельзя, и страх при одном упоминании о военном суде не раз самым действительным образом сдерживал горячность и ничем не оправдываемую строгость. Благодаря моей неуступчивости и твердости в этот тяжелый период приобрел я в полку то влияние, которое я сохранил до конца моей службы в конной гвардии и которое спасло этот благородный полк от всякого участия в низких замыслах.

Нас продержали в Царском Селе около полутора года. Наших начальников беспрестанно сменяли, и мы знали, что мы подвержены строгому надзору, ибо нас считают за якобинцев. Образ жизни наш во время удаления нашего из столицы не был слишком приятен для большинства наших офицеров. Однако же я с своей стороны не был им слишком недоволен, ибо по всему тому, что мы слышали из Петербурга, и по странным вестям, доходящим оттуда, я был убежден, что не все там ладно. Его величество со всем императорским семейством оставил старый дворец[230] и переехал в Михайловский, устроенный как укрепленный замок, окруженный рвами и подъемными мостами, полный тайными лестницами и подземными проходами, словом, точь-в-точь средневековая крепость.

Графы Ростопчин и Аракчеев, те два человека, которых Павел до тех пор считал самыми верными и деятельными своими слугами, были сосланы в их деревни. Мы узнали, что граф Пален назначен министром иностранных дел, а также главноуправляющим почтовым ведомством, не перестав быть губернатором Петербурга, и в этом качестве комендантом гарнизона и главою полиции. Нам говорили, что все Зубовы, которые были сосланы в свои имения, вернулись в Петербург… Мы слышали также, что у некоторых генералов – у Талызина, у двух Ушаковых, у Депрерадовича и у других – часто бывают интимные сборища и «de petits soupers fins»[231], длящиеся до поздней ночи, и что бывший полковник Хитров, отличный и умный человек, но «roue»[232], близкий к Константину, также дает маленькие рауты около самого «Palais Michel»[233].

Все эти новости, до тех пор строго запрещенные, доказывали нам, что в Петербурге происходит нечто совершенно необычайное, тем более что патрули и обходы около Михайловского замка постоянно усиливались.

Дипломатические кружки Петербурга были очень взволнованы в течение зимы 1800 года, ибо император Павел, недовольный поведением Австрии во время итальянской кампании Суворова в 1799 году и образом действий Англии в Голландии[234], отделился от коалиции и в качестве гроссмейстера Мальтийского ордена объявил Англии войну, которую он собирался энергически начать весною 1801 года. В феврале этого года мой полк был возвращен из Царскосельской ссылки и квартирован в дом Гарновского в Петербурге1. Генерал-майор Кожин, которого поставили над нами во время нашей опалы к качестве строгого исполнителя, был переведен в линейный полк, а генерал-лейтенант Тормазов, отличный воин и человек вполне порядочный, был назначен к нам в полковые командиры – милость, которую мы не знали, как себе объяснить.

<..> Австриею император был крайне недоволен за ее образ действий в Швейцарии[235], который повел к поражению генерала Корсакова под Цюрихом и к совершенной неудаче славной кампании Суворова в Италии, откуда он отступал на север через Сан-Готард. Против Англии была объявлена война, на имущества англичан наложено эмбарго и производились большие приготовления к тому, чтобы в союзе с Франциею начать против нее морскую войну при открытии навигации2.

Все эти обстоятельства приводили общество в мрачное настроение. Дипломатический корпус прекратил свои обычные приемы; большая часть больших домов, из которых некоторые держали, что называется, table ouverte[236], изменили свой образ жизни. Самый двор, запертый в Михайловском замке, охраняемом как средневековая крепость, также вел жизнь весьма скучную и одинокую. Император уже не выезжал, как делывал он это прежде, и единственные его прогулки ограничивались тем, что называлось «третьим летним садом», куда не допускался никто, кроме его самого, императрицы и ближайшей их свиты. Аллеи этого парка или сада постоянно очищались от снега для зимних прогулок верхом. Во время одной из этих зимних прогулок, [за] четыре или пять дней до смерти императора (в это время была оттепель), Павел вдруг остановил свою лошадь и, обернувшись к обер-шталмейстеру Муханову, ехавшему рядом с императрицею, сказал взволнованным голосом: «Я почувствовал, что задыхаюсь, – я не мог вздохнуть; мне показалось, что я умираю». Муханов ответил ему: «Государь, это, вероятно, действие оттепели». Император ничего не сказал, покачал головой, лицо его сделалось очень задумчивым, и он не вымолвил более ни единого слова, пока не вернулся в замок.

Этот случай был рассказан мне в тот же вечер Мухановым, который сказал мне также, что он обедал при дворе и что император имел вид более пасмурный, чем обыкновенно, и говорил менее.

11 марта эскадрон, состоявший под моею командою и носивший мое имя, должен был выставить караул в Михайловский замок. Наш полк (конногвардейский) имел внутренний караул во дворце, состоявший из двадцати четырех