Воины сновидений 1 - Алекс Эвейкин

* * *

Порядок нашего нелепого движения сложился сам собой, без лишних приказов, и окончательно закрепился к третьей вспышке. Механика была до тошноты простой, но требовала железобетонных нервов и дьявольской концентрации. Зарница бьёт по глазам белым огнём — немедленно замри на месте, пока свет ещё не погас, и впечатай, вбей себе в сетчатку рельеф на пять-шесть шагов вперёд. Каждую подлую ямку, каждый торчащий камень, каждый изгиб почвы. Наваливается тьма — иди по этой выжженной в памяти картинке, слепо и отчаянно веря тому, что видел секунду назад. Вспыхнуло снова — опять замри камнем, жадно глотай новый кадр. И так по кругу, шаг за шагом, до самой бесконечности или пока не сдохнешь, оступившись.

Вспышки шли равными, отмеренными долями, промежуток мёртвой темноты между ними держался одинаковым, и если не дёргаться, не паниковать и не строить из себя бессмертного героя-одиночку, можно было двигаться почти уверенным, мерным шагом. Главное — не сбиться с ритма. Ритм здесь заменял биение сердца.

Сандра шла первой, разрезая густой мрак плечами, как ледокол. Я за ней, на строгой дистанции вытянутой руки. Ариана замыкала, тяжело и мерно дыша мне в затылок. Три хрупких человеческих тела, растянутых напряжённой цепочкой посреди равнодушного, мёрзлого ничто. Сандра крепко держала меня за левое плечо, Ариана намертво вцепилась в ремень на моей пояснице.

Удобного в этой живой сцепке было ровно ничего: длинное древко моего копья постоянно цепляло чужую одежду при неосторожном взмахе, отбитая в драке ладонь ныла тупой, пульсирующей болью в такт шагам, а я каждую секунду мучительно боролся с дурным, парализующим желанием обернуться и проверить, не потерялась ли во тьме третья. Но оборачиваться было нельзя — собьёшь внутренний компас, потеряешь картинку в голове, и следующий шаг будет в пустоту.

На пятой зарнице я всё-таки не выдержал, стиснул зубы и позволил себе быстро обернуться.

Точки по-прежнему шли за нами. Не догоняли в длинном прыжке, не бросались на беззащитную спину — они методично держали ту же издевательскую дистанцию, что и у края котловины. Они текли следом в густой темноте, без единого звука, словно привязанные к нам длинными, невидимыми струнами. Я болезненно прищурился от вспышки и быстро сосчитал. Шесть ровных и одна кривая, судорожно отстающая. Семь. Раненая тварь не подохла в песке и не отстала совсем — она упорно тащилась в хвосте своей стаи, зализывая на ходу ту самую рану, которую я ей щедро пропорол железом.

— Сколько? — глухо спросил я в темноту перед собой, стараясь, чтобы пересохшее горло не выдало дрожи.

— Не знаю, — так же тихо и спокойно отозвалась Сандра. — Ни одного не слышу. Вообще. Но они идут, это точно. Я знаю это по вам — вы оба то и дело на них оборачиваетесь. Я прекрасно слышу, как шуршит ваша одежда и сбивается шаг. Вы боитесь.

— Шесть здоровых. Седьмая — та самая, что я подранил. Хромает и отстаёт, но ползёт за нами.

— По тому, как они занимают воздух, их семь, — ровно и совершенно обыденно сказала Ариана из-за моей спины. — Объяснить точнее я вам не могу. Это не звук и не запах. Просто плотность пустоты там меняется, сжимается. Я точно знаю, что они там.

Вот оно что. Я снова обернулся на следующей молочной вспышке и быстро, с затаённой опаской глянул на неё. Бледное, перемазанное чёрной пылью лицо, упрямо вперённый прямо перед собой, в спину Сандры, немигающий взгляд. Тонкие аристократические пальцы, намертво, до побеления суставов, вцепившиеся в мой жёсткий ремень.

Она читала эту проклятую, непроглядную темноту какой-то «плотностью», как Сандра с идеальной точностью читала её своим невероятным слухом. У меня не было ни того, ни другого таланта, зато было какое-никакое зрение в сумерках и копьё в здоровой руке — пока этот странный, отчаянный и неравный обмен способностями работал, мы не ложились в песок навсегда. Три слепца, три измученных калеки, каждый со своим уродливым изъяном, оказавшись в одной связке, видели и понимали этот мёртвый мир куда лучше, чем один зрячий и самонадеянный дурак. Каждый брал на себя свой кусок неподъёмной темноты и тащил его за остальных. Признавать собственную беспомощность и полную зависимость от чутья девчонок было кисло, это царапало мужскую гордость наждаком, зато это надёжно держало нас живыми. Гордостью в Песках не наешься.

На седьмой вспышке жёлтые точки начали грамотно перестраиваться. Левая тройка забрала широкую дугу, правая плавно и бесшумно вышла на другой угол. Классические армейские клещи. Они неспеша, почти лениво выгибали живую дугу на наши неприкрытые фланги, пока мы, как тупое стадо на убой, пёрли по прямой.

— Дуга, — процедил я сквозь стиснутые зубы. — Берут в охват с флангов. Хотят зажать.

— Ускоряемся? — деловито спросила Сандра, даже не сбавив шага.

— Первые четыре шага после вспышки идём по памяти, — холодно ответила она же, сама себе, прежде чем я успел открыть рот и выдать команду. — Дальше — вслепую. Ускоришься — переломаем ноги в первой же яме, и нас сожрут тёпленькими. Ваш выбор.

Ваш выбор. Очень удобно, спасибо за доверие, Сандра. Прямо гора с плеч долой.

— Не ускоряемся, — мрачно процедил я, стискивая пальцами древко так, что затрещало дерево. — Держим старый ритм. Смотрим, что эти мрази делают дальше.

Они выгибали свою жёлтую дугу неторопливо, с той ленивой, сытой уверенностью высших хищников, которым совершенно некуда спешить в своём собственном доме. Их холодная математика охоты была тошнотворно простой и эффективной: обогнать слепую, измотанную добычу по широкой дуге, сесть полукругом впереди на пути её следования и просто ждать, пока мы сами, в кромешной тьме, не шагнём им прямо в пасти.

На десятой вспышке Ариана вдруг тихо, но так властно, что я подавился вдохом, сказала:

— Стоп.

Я вкопался в песок мгновенно, рефлексом, насмерть вбитым долгими годами приюта, побоев и драк. Без единого вопроса. Просто замер на месте, как каменный столб, остановив за собой инерцию движения. Зарница погасла, мир снова безжалостно провалился в душную черноту. Следующая белая вспышка с сухим треском разрезала небо — и я наконец всё увидел. Прямо передо мной, в двух неполных, жалких шагах, чёрной, беззубой пастью зиял глубокий, неровный провал. Сухая, уходящая во мрак трещина с осыпающимися, рыхлыми краями. Шагнул бы туда вслепую, как шёл до этого — ушёл бы вниз по самое бедро, а мои и без того сломанные рёбра с тошнотворным хрустом встретились