Следы на воде - Роман Евгеньевич Суржиков

Очередь не стояла никогда: камни с ведрами приходили и набирали совершенно свободно. Рэд был далеко не единственным, кто пытался вырыть шёнбрун, да не смог. Неудачные попытки оставляли по себе обычные, неволшебные колодцы.

Однажды у источника Рэд встретил бывших соседей по землянке. Сиплый и Борода Лопатой пришли набрать воды, увидали каталийца – и вылупились, как на крылатую жабу. Он спросил:

- В чем дело, парни?

Они подошли ближе и стали вглядываться в его лицо: не обознались ли? Да как обознаешься: он – один каталиец на сотню миль вокруг. Они обошли его со всех сторон, потрогали за руки. Все не могли поверить, что Рэд жив, и не только жив, а цел и силен. Что ж за наказание ему досталось?!

- Кайна цуштанда, - усмехнулся он. – Поняли: кайна!

Он ушел, они остались торчать на тропе и долго шептались, пытаясь вписать его, до сих пор живого, в свою картину мира.

Днем позже Рэд вернулся с ночной работы и застал у своей землянки гостей. У приоткрытой двери стоял бригадир, заглядывая внутрь, а четверо камней были рядом, все с лопатами на изготовку. Рэд отодвинул бригадира и вошел. Печурка еще не остыла с вечера, он подкинул дров, раздул огонь, зажег сальную свечу. Махнул бригадиру:

- Чего на пороге стоишь?

Тот вошел, и с ним еще Сиплый, а остальные трое не рискнули. Бригадир похлопал глазами, привыкая к тусклой свече, потом огляделся. Тут было тепло, пахло едой, пусть и подгорелой. На одних нарах лежали рэдовы запасы провианта, на других, у печки, стелились аж три одеяла. На стене белым пятном украшения висело развернутое письмо.

- Варум? – спросил бригадир.

Это значило: «почему?» Рэд скинул верхнюю одежду, сел на нары, привалился спиной к теплой печке, скрестил руки на пузе.

- Ты не варумкай тут. Пришел сказать важное – говори, потом проваливай.

Бригадир приблизился и наклонился, взглядом ощупывая шею каталийца. Рэд сжал кулаки, готовый дать отпор, потом понял: бригадир не лезет на рожон, а ищет след. След от петли на шее!

- Нет, парень, - ухмыльнулся Рэд, - меня не повесили и не четвертовали, и даже не всыпали плетей. Хочешь поглядеть?

Он стянул рубаху и показал спину. На ней были только старые шрамы от первой порки.

- Варум?! – процедил бригадир.

- А вот самое приятное, тебе точно понравится.

Рэд вытянул руки. На правой красовалась двуликая мирна, на левой только мускулы играли под гладкой смуглой кожей. Рабское клеймо не испоганило его тело.

- Ду бист штайн, - сказал Рэд. – Их бин каталиец.

Бригадира перекорежило. Кривясь лицом, цедя брань сквозь зубы, он попятился и вышел прочь. Убрался и Сиплый, и Рэд на всякий случай подпер дверь лопатой.

* * *

По ночам Рэд больше не пел романсов. Каждую ночь заливаться о любви – не по-мужски оно, перед Яккой и волками стыдно. Да и вообще, заливаться было трудно: для его хвори мороз – что красный плащ торреро для быка. При пении раскроешь рот широко, хватишь холодного воздуха – и легкие сразу начнет раздирать кашлем.

Рэд сообщил Якке:

- Я буду петь, если надо. Но тихо, без воплей. И не про любовь, а что захочу.

Когда Якка понял, то лишь пожал плечами. Пой про что хочешь, я все равно слов не понимаю. А воплей сам не терплю. Ты когда-нибудь слышал, Рэда, чтобы я вопил?

И каталиец стал за работой петь тихонько, себе под нос. Порою даже не петь, а рассказывать речитативом, нараспев всякие мифы да легенды. Этого добра Рэд имел в запасе полные трюмы.

Нижним пластом, еще с детства, лежали притчи о мирнах. Его матушка обожала рассказывать, как померла каждая из мирн, а потом возродилась и стала служить Древним, и попадала во всякие переделки, но всегда находила выход. Больше всего мать любила вот этот перепад: казалось бы, все пропало, как тут раз – и нашлось спасение. О какой бы мирне ни рассказывала мать – об Элиге или Алессине, Иоланте или Клариссе – всегда вворачивала такие слова: «Сердцем она горевала, а умом соображала: что же делать дальше? Думала-думала, и вот что выдумала…»

Вторым слоем в трюме памяти лежали легенды про моря и владык бездны. Ими кормил Рэда отец, а потом дядька, а потом – боцман на одной бригантине. Здесь была другая мораль. Человеческие правила – законы Первого Судьи – действуют только на суше, а морями ныне, как и встарь, правят Древние владыки. По-разному они издевались над людьми, посмевшими вторгнуться в их владения. Давили корабли щупальцами или проглатывали, будто виноградины. Уносили вдаль могучими течениями и разбивали о скалы безлюдных островов. Зашвыривали на небо взрывом подводного вулкана, или велели морю расступиться под килем, и корабль падал на самое дно… Во всех этих историях экипаж сталкивался с непобедимой силой или непознаваемой тайной. А главная интрига была в том, что же сделают люди пред лицом такой силы? Станут ли биться до последнего? (Что отнюдь не всегда умно). Струсят ли и убегут? (Но найдется ли путь для побега?) Применят ли хитрость или красноречие, задобрят или обманут Древнего?.. Эти истории всегда вели к тому, что мир – невероятно велик и разнообразен, и то, что в одной ситуации спасет тебя, в другой - погубит.

Ну, а третий слой легенд Рэд собирал уже собственными силами. Еще в юности полюбил он сказания про Лида Антеодора и стал запоминать их всюду, где бывал. А поскольку все пять земель Каталии считают себя родиной великого рыцаря, то и историй о нем есть великое множество: по меньшей мере, пять полных наборов, да еще куча мелких вариаций. Легенды про Антеодора соединяли оптимизм мирн с грозной наукой Древних. Идальго Лид был отважен, но не упрям, решителен, но не слеп. Бросался в бой, когда следовало, но умел и договориться, если дело решалось словами. Чтобы добиться цели, мог пустить в ход и хитрость, и лукавство, и даже соблазнение. А если ситуация становилась безнадежной, Лид запросто мог и отступить, чтобы спасти себя и своих воинов.

Антеодор восхищал Рэда не отвагой и не воинской силой, но – гибкостью. Рэд и сам был храбр и силен, а вот гибкости не имел. Когда его злили – свирепел и тупо кидался в бой. Рэд был быком, а Лид – снежным барсом.

…Про все это он и пел ночами в