Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

руках ближайшего окружения Карла VII, использовавшего ее в собственных целях. При достаточно схожем изложении основных этапов карьеры Жанны здесь менялись лишь имена сторонников короля, которые якобы руководили ее действиями. Так, для Жан-Батиста д’Аржана таким человеком был Робер де Бодрикур[1682]. Для Поля Рапена де Тойра и Дэвида Юма главными заговорщиками выступали Агнесса Сорель и Мария Анжуйская, супруга Карла VII, к которым примкнули «главные куртизаны» последнего[1683]. Шарль Дюкло полагал, что появление девушки на исторической сцене стало следствием «политической интриги» Агнессы Сорель и графа Дюнуа[1684].

К сторонникам той же версии примыкал и Вольтер, не раз обращавшийся к деяниям Жанны д’Арк в своих исторических сочинениях. Впервые это произошло в «Генриаде», вышедшей (под названием «Лига, или Генрих Великий») в 1723 г.[1685] Поэма основывалась на реальных событиях, и действовали в ней реальные, а не вымышленные персонажи. Жанна была представлена здесь в ряду других выдающихся героев прошлого, в свое время ставших защитниками своей родины (guerriers vengeurs de la Patrie): Жоржа де Ла Тремуйя, Оливье де Клиссона, Анн де Монморанси, Гастона де Фуа, Бертрана Дюгеклена и графа Дюнуа. Среди них находилась и «знаменитая амазонка», освободительница Франции и «поддержка трона»[1686].

Казалось бы, в подобном описании Жанны д’Арк не было ничего существенно отличного от ее образа, созданного в исторических сочинениях XVI–XVII вв.: здесь все так же использовались уже знакомые нам составляющие героического дискурса. Тем не менее стихи «Генриады» сопровождались прозаическими комментариями Вольтера, проясняющими его позицию по данному вопросу. Он, в частности, сообщал, что Дева, родившаяся в деревне Домреми, в юности «прислуживала в таверне». Ее отличали большая физическая сила и «чрезмерная для ее пола» отвага, что позволило графу Дюнуа использовать ее для «улучшения положения Карла VII». Захваченная в плен, она была обвинена в колдовстве абсолютно безграмотным и варварским церковным судом и отправлена на костер англичанами, которые в действительности должны были бы почитать ее за мужество[1687]. Вольтер не скрывал, что своими знаниями по истории XV в., а также ее специфической трактовкой он в первую очередь обязан Ангеррану де Монстреле, одному из наиболее рассудительных (de plus raisonnable), с его точки зрения, средневековых авторов[1688]. В более поздних изданиях «Генриады» (начиная с 1730 г.) он также всегда приводил большие выдержки из «Хроники» Монстреле, однако его собственная трактовка образа французской героини претерпела за это время определенные изменения. Об этом свидетельствовали, в частности, дополнения, сделанные в издании 1740-х гг. Здесь Вольтер отмечал, что следует лишь восхищаться личными качествами Жанны, ее «спокойной уверенностью» в своих поступках, «простотой ее нравов», «благоразумием ее поведения и слов»[1689]. Он полагал, что «идеи бедной девушки» (les idées d’une pauvre fille) оказали существенное влияние на замыслы властей предержащих и изменили их планы (les desseins les mieux concertés)[1690].

Восхищение личными качествами Девы, в которых Вольтер усматривал непосредственную причину небывалых успехов французов в противостоянии англичанам, было ясно выражено и в более поздних сочинениях. В «Эссе о всеобщей истории» 1754 г. он уподоблял девушку Маргарите Анжуйской, супруге Генриха VI, графине де Монфор и Изабелле-Французской Волчице, супруге английского короля Эдуарда II, также прославившимся своими военными кампаниями. В этих женщинах автора более всего привлекали героизм, смелость, предприимчивость, упорство в достижении поставленной цели, способности к управлению и к военному делу (les talents du gouvernement et toutes les vertus guerrieres)[1691].

С тех же позиций оценивал Вольтер свою героиню и в «Эссе о нравах и духе наций» (1765–1769). Здесь он, правда, писал, что своим появлением на исторической сцене Дева оказалась обязана не графу Дюнуа, но Роберу де Бодрикуру, однако замечал, что его главной задачей является проследить «дух эпохи», который «направляет все великие события»[1692]. И именно дух Жанны, ее отвага, по мнению автора, стали тем решающим обстоятельством, которое смогло переломить ход Столетней войны[1693].

Наиболее же развернутая характеристика деяний Девы содержалась в «Вопросах об “Энциклопедии”» 1770–1772 гг. Здесь Вольтер вновь сравнивал ее с другими героинями прошлого, ставшими волею судьбы истинными воинами, замечая, впрочем, что все они превосходили своими достоинствами Жанну, поскольку «не притворялись боговдохновенными девственницами»[1694]. В биографии самой девушки философа теперь интересовали прежде всего наиболее спорные моменты, которые, как он отмечал, стали уже традиционными в ее жизнеописании, но которые противоречили здравому смыслу и/или не подтверждались фактами. К подобным легендам Вольтер относил, в частности, явление Жанне «голосов» и сам факт ее боговдохновенности, содержание задач, которые она якобы перед собой ставила, отправку личных писем англичанам при полной неграмотности, смелое поведение в суде[1695] и, наконец, легенду о спасении с места казни[1696]. Великий мыслитель также по-прежнему полагал, что своими успехами на политической сцене Дева была обязана графу Дюнуа, и усматривал логическую связь между этой интригой и появлением во французских войсках следующего «пророка» – Гийома Пастуха, «придуманного» Потоном де Сентрайлем[1697]. Вместе с тем, вслед за Антуаном Гаше д’Артиньи[1698], Вольтер писал, что Жанной, возможно, руководил также брат Ришар, собравший вокруг себя сразу несколько женщин, притворявшихся боговдохновенными: Перрон, Екатерину из Ла-рошели и еще одну, чье имя осталось неизвестным[1699]. Таким образом, признавая военные таланты Жанны, философ категорически отказывался верить в Божественный характер ее миссии и видеть в ней, как и в других женщинах-воинах прошлого, любые признаки святости.

Наиболее ясно эту мысль Вольтер выразил в памфлете «Канонизация святого Кукуфина» (1767). Высмеивая новые правила канонизации, утвержденные Тридентским собором, он заявлял, что, поскольку раннехристианских мучеников за веру делало святыми исключительно общественное мнение (le consentement du peuple)[1700], он вполне допускает, что каждый человек может создать себе своего собственного святого. Сам Вольтер, к примеру, желал бы объявить мучеником Генриха IV[1701], однако этому как раз и мешали церковные постановления, согласно которым, дабы «создать святого», следовало сначала «ждать сто лет, чтобы умерли все свидетели его проказ»[1702]. Что же касается женщин-святых, то к ним Вольтер предлагал немедленно отнести Маргариту Анжуйскую, которая «лично участвовала в дюжине сражений с англичанами, дабы извлечь из тюрьмы своего идиота-мужа»[1703], а также Орлеанскую Деву, которую уже и так «прославляют на церковной службе в стихах»[1704].

Столь категорический отказ от сложившейся в XVII в. традиции восприятия Жанны д’Арк как святой был, безусловно, связан с тем, что и в первой половине XVIII в. идеи провиденциализма и профетизма в сочинениях французских историков оставались по-прежнему сильны. Особое значение имели в данном случае труды Жака Бенинь Боссюэ (1627–1704), знаменитого проповедника и богослова, наставника Людовика Великого Дофина, для которого,