Еретичка, ставшая святой: Две жизни Жанны д’Арк - Ольга Игоревна Тогоева

мужской костюм прочитывалось посредством весьма интересной аллегории: она полагала, что Жанна, которой руководил Господь, обрела свое истинное лицо, сменив платье пастушки на одежду воина, как настоящий ангел, который может стать видимым, обретя тело[1591].

Наконец, последним доказательством святости французской героини для Мадлен де Скюдери оказывалась ее смерть на костре. При этом девушка, по мнению писательницы, выступала не в роли «обычной» мученицы за веру, она страдала и «славно и свято» умерла во имя своей военной миссии[1592].

Таким образом, для м-ль де Скюдери недостаточно было лишь констатировать святость Жанны д’Арк. Она выстраивала целую систему доказательств своего тезиса и была совершенно уверена в собственном мнении, приводя в заключении к первому письму ссылку на, возможно, самого главного французского католического авторитета – кардинала Ришелье, который, по мнению писательницы, так почитал Жанну д’Арк, что пожелал, чтобы ее портрет висел в галерее его дворца[1593].

Трактат Мадлен де Скюдери о Жанне д’Арк являлся настоящим панегириком (panégyrique de la Pucelle), как назвал его Валентин Конрар[1594]. Да и сам он, как кажется, поддерживал точку зрения автора. Большинство людей, писал он Мари дю Мулен 28 декабря 1646 г., отправляя ей опус Скюдери, почитают Деву как святую[1595]. Однако племянница протестантского министра (и сама убежденная протестантка) дю Мулен имела собственное мнение на сей счет. Для нее святость представлялась явлением скорее институциональным, неким официальным статусом (практически должностью), присвоить который тому или иному человеку мог лишь папа римский. Общественное мнение, с ее точки зрения, не играло в данном процессе никакой роли, а потому м-ль де Скюдери не имела права наделять Жанну д’Арк подобным званием.

Именно в этом – самоличном провозглашении Девы святой, в буквальной канонизации ее – и обвиняла М. дю Мулен свою оппонентку-католичку[1596]. «Потерпит ли папа подобное?» – вопрошала она в ответном письме В. Конрару[1597]. Для самой же дю Мулен проблема восприятия французской героини лежала в совершенно иной плоскости. Важнее для нее (как и для ее дяди – министра Риве, на которого она постоянно ссылалась) оказывалось понять, чем пристало заниматься любой благочестивой девушке. Прекрасным занятием для молодой женщины им обоим представлялось литературное творчество: оно было значительно лучше воинского дела, ибо не вело к неизбежной утрате девственности[1598]. Именно эту простую мысль, проиллюстрировав ее историей Жанны д’Арк, и хотел, по мнению Мари дю Мулен, донести до своих читателей А. Риве в письме, столь возмутившем м-ль де Скюдери. Дю Мулен вообще не понимала, почему замечание ее дяди вызвало подобную реакцию: ведь идея об утрате французской героиней невинности в военных походах высказывалась и ранее, например, Б. дю Гайяном, который, по мнению племянницы протестантского министра, являлся «почитателем» (admirateur) Жанны д’Арк[1599].

Подобная трактовка образа девушки вызвала противодействие не только Мадлен де Скюдери. В. Конрар, первым получивший письмо дю Мулен, также призвал своих респонденток вернуться к проблеме святости, представлявшейся ему более актуальной. Правда, будучи сам протестантом, писал он о ней более сдержанно, нежели м-ль де Скюдери: в своем ответе М. дю Мулен от 15 февраля 1647 г. секретарь Академии лишь указывал на недопустимость именовать Б. дю Гайяна «почитателем» Жанны, когда на самом деле он был ее врагом[1600]. Сама же девушка являлась для него «воином и святой»[1601], хотя в письме министру Риве от 22 февраля 1647 г. Конрар был более сдержан в своих оценках. «Совсем уж святой» он, если судить по этому посланию, Жанну не считал[1602], но вместе с тем призывал своего оппонента обратить внимание на «Исследования Франции» Э. Паскье, мнение которого о французской героине считал значительно более взвешенным, нежели суждения Б. дю Гайяна, сочинение которого оценивал как совершеннейший вымысел. Он также писал, что Господь позволяет некоторым представительницам слабого пола заниматься ратным делом, и именовал этих женщин «святыми амазонками» (Sainctes Amazones), в полной мере относя к ним и Жанну д’Арк. Наконец, в письме М. дю Мулен Конрар предлагал прибегнуть к помощи еще одного третейского судьи – той самой Анны Марии ван Шурман, с письма к которой и начался весь последующий спор[1603].

Таким образом, вторая часть переписки между М. де Скюдери, В. Конраром, А. Риве и его племянницей представляла собой затянувшееся ожидание ответа от ван Шурман. Только в конце мая 1647 г. Конрар наконец получил от нее некое послание, переданное ему М. дю Мулен[1604]. Однако ни самого письма, ни даже его краткого пересказа до нас не дошло. Единственное, что можно сказать точно: А.М. ван Шурман встала на защиту Жанны д’Арк, о чем свидетельствовало восторженное послание м-ль де Скюдери неизвестному адресату, написанное летом 1647 г.[1605] Однако в какой контекст знаменитая протестантка вписала образ французской героини, узнать, к сожалению, невозможно.

Впрочем, даже после вмешательства ван Шурман спорящие стороны остались, как представляется, каждая при своем мнении, и их «турнир» не выявил победителя. Сложно также сказать, получила ли эта полемика какой-либо отклик в католической и/или протестантской среде. Тем не менее данный спор представляется весьма интересным этапом в процессе формирования образа Жанны д’Арк во Франции и, в частности, свидетельством того, что французское католическое общество уже в первой половине XVII в. было готово к официальному признанию святости девушки.

6. «Католическое возрождение» во Франции

6.1. Любимая героиня Ришелье

Данный период, представлявший собой, по справедливому замечанию Ф. Мишо-Фрежавиль, первый этап в долгой истории официальной канонизации Жанны д’Арк[1606], в современной историографии принято называть французским «католическим Возрождением»[1607] – временем, когда католическая церковь, пережившая трудности времен Религиозных войн, пыталась активно наверстать упущенное, отстоять собственные позиции и собственную доктрину, с чем было связано, в частности, повышение интереса к проблеме святости и появление новых национальных святых[1608]. Именно на этот период пришлось введение во французскую церковную практику постановлений Тридентского собора, и, хотя дисциплинарные декреты по-прежнему были предметом спора между королем и папой римским, духовная власть последнего признавалась уже повсеместно[1609], и определение святости, сформулированное на 25 сессии собора[1610], оставалось единственно возможным на протяжении последующих двух с половиной веков[1611]. Канонизационные процессы, практически исчезнувшие из французской церковной практики в XVI в., постепенно вновь стали набирать силу в первой половине XVII в.[1612], хотя за 1587–1715 гг. в связи со сложными отношениями папства с французскими галликанами и янсенистами было канонизировано всего 4 французских святых[1613]. Возобновилась и стала активно развиваться в 1610–1640 гг. и совсем было замершая публикация агиографической литературы. Именно