Воцарение Петра Первого. Новый взгляд на старые источники - Борис Андреевич Успенский

и за то твое воровство [...] сослан, а ныне в цари захотел, одежду царскую на себя надевал и на место царское садился!» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 197). Впоследствии (между 26 мая и 6 июня 1682 г.) в коллективной челобитной, обращенной к царям Ивану и Петру Алексеевичам — так называемой челобитной «надворной пехоты»[55], — стрельцы и солдаты так объясняли убийство Ивана и Афанасия Нарышкиных: «А Ивана да Афанасья Нарышкиных [побили] за то, что они, Иван и Афанасей, применили его царьское величества порфиру и мыслили всякое злое на государя царевича и великого князя Иоанна Алексеевича; а и преж сего они же, Иван да Афонасей блаженные памяти на брата вашего [т. е.: брата Ивана и Петра Алексеевичей] государя Федора Алексеевича мыслили всякое зло; и за такое они зломыслие были сосланы в сылки» (Восстание в Москве, № 20. С. 37)[56].

Как видим, тема самозванчества органически сочеталась с темой цареубийства. Восставшие исходили из того, что Федор Алексеевич умер не своей смертью. Они знали, по-видимому, о планах нарышкинской партии устранить Федора Алексеевича для того, чтобы возвести на престол Петра, знали и о том, что Иван Нарышкин пытался убить Федора Алексеевича. На этом фоне поставление Петра в цари выглядело как заранее запланированное преступление: оно заставляло думать, что царь Федор Алексеевич был отравлен[57].

Об отравлении царя Федора говорится в иностранных источниках, в частности, в меморандуме папскому нунцию в Польше («Narratio verum...»), отправленном из Москвы в октябре 1682 г., который нам уже приходилось цитировать выше (см. гл. II): «Феодор, недавно погибший от яда (Fedor nuper veneno extincus)...», «Феодору, [тому самому], который был уничтожен ядом (Fedori vero veneno sublato...), он присочинил все эти недостатки...»[58]. Далее здесь рассказывается, что после смерти Федора Алексеевича царевна Софья Алексеевна объявила, что царя отравил Артамон Матвеев, перед тем вернувшийся из ссылки; по ее словам, он подкупил врачей, чтобы влить яд в заздравную чашу (Ciampi, 1834. С. 76, 78; ср.: Погодин, Лавдовский, 1835. С. 71–73, 77–78). Анонимный польский автор «Дневника о зверском избиении московских бояр...» свидетельствует, что Софья, возвращаясь из церкви (Архангельского собора) после погребения Федора Алексеевича (28 апреля 1682 г.) публично заявила во всеуслышание, что царь был отравлен, увязав это с поставлением Петра в обход Ивана: «Смотрите, люди, как внезапно брат наш Феодор лишен жизни отравой врагами-недоброжелателями! [...]. Иван, брат наш старший, не избран на царство, и если мы в чем-то перед вами провинились, отпустите нас живыми в чужую землю, к христианским королям» (Diariusz... С. 387 и 399). «Дневник» был написан в 1683 г. (см. выше, гл. II), однако конец речи Софьи Алексеевны приводится в польском тексте по-русски (в польской транскрипции), что придает достоверность всему эпизоду: «Iwan nasz brat starszy nie obran na carstwo, у iesli my wgm albo boiarom prewinili, puszczaycie nas zywych w cuzuiu zemliu, do krzescianskich korolow»[59]. Летом 1682 г. в Москву был направлен Станислав Бентковский, секретарь короля Яна III Собеского; ему было поручено выяснить обстоятельства смерти Федора Алексеевича, остались ли у него дети мужского пола, т. е. возможные претенденты на царский престол, и где в таком случае они скрываются (Кочегаров, 2008. С. 124). Бентковский сообщал, что Федор Алексеевич был отравлен и перед смертью вручил скипетр Ивану Алексеевичу как своему наследнику; бояре, вопреки последней воле царя, возвели на трон Петра, что и вызвало возмущение стрельцов; тогда было решено спрятать Ивана и распустить слух о его смерти («Iwanowi Carowi kazali si§ na czas zataic, a rozgtosili, jakoby у on miat umrzec» — Kraushar, 1894. C. 13; Галанов, 2000. С. 252)[60].

Сообщения об отравлении Федора Алексеевича в цитированных источниках основывались, надо думать, на слухах, ходивших по Москве. Во всяком случае в это определенно верили стрельцы, которые прямо связывали смерть царя с дворцовым переворотом 27 апреля 1682 г. — с захватом власти Нарышкиными, приведшим к отстранению от власти Ивана и воцарению Петра.

Одним из главных злодеев, с точки зрения восставших, был — наряду с Иваном Нарышкиным — доктор Стефан (Даниил) фон Гаден или Данило Жидовинов, крещеный еврей, личный медик царя Федора Алексеевича[61]. Восстание 15–17 мая начинается с целенаправленных поисков Ивана Нарышкина и фон Гадена и заканчивается расправой над ними[62]; после этого восстание стихает. «Мы довольны (wir seindt nun vergnüget), — заявляют стрельцы, — пусть его царское величество [Иван?], да пошлет Бог ему долгого здоровья, поступает с оставшимися предателями по своему усмотрению» (Butenant, 1858. С. 340–341; Галанов, 2003. С. 47). Стрельцы считали, что фон Гаден отравил царя Федора Алексеевича[63]; естественно было предполагать, что он сделал это по наущению Нарышкиных. Ср. рассказ Бутенанта: «Вышли к ним младшая царица [Марфа Матвеевна] и царевны и упрашивали слезно за жизнь доктора, считая его невиновным в царской смерти [...]. Они кричали: "Он не только лишил жизни царское величество, он колдун, у него дома нашли сушеных змей" (это была сушеная морская рыбина с круглым телом и множеством ног)» (Butenant, 1858. С. 338; ср. не совсем точный перевод: Галанов, 2003. С. 46). Нечто подобное — сушеную каракатицу — нашли у думного дьяка Лариона Ивановича Иванова, и его тоже убили (см.: А. А. Матвеев, 1841. С. 24)[64].

Характерным образом восставшие четвертовали или вообще расчленяли свои жертвы, поступая с ними так, как принято поступать с государственными преступниками (см.: Булычев, 2005. С. 100–101)[65]; с точки зрения восставших, они и были государственными преступниками. И в других отношениях способы расправы над теми, кого участники восстания считали преступниками, явным образом соответствовали принятым способам казни. Так, головы убитых или отсеченные части тела выставлялись на копьях для всеобщего обозрения (см. об этом обычае: Лаврентьев и Майер, 2017. С. 223, 225, 229); сама казнь производилась на Красной площади (у Лобного места), подобно тому как казнили (четвертовали) Тимофея Акиндинова, выдававшего себя за сына Василия Шуйского, в 1654 г., Степана Разина в 1671 г. и Семена Воробьева, самозванного царевича Симеона, в 1674 г. (см.: Там же. С. 224, 228, 240–244)[66].

После окончания восстания по требованию стрельцов и солдат на Красной площади был воздвигнут памятный столб с поименным указанием, кто был казнен и за какое преступление: «тех побитых злодеев и мятелев [смутьянов], чтоб впредь иные [...] чинили правду» (Восстание в Москве, № 20–21. С. 38, 41, 43; Сильвестр, 1894. С. 67, 75; А. А. Матвеев, 1841. С. 35; ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 176; Соловьев, VII. С. 278, 336; ср.: Лаврентьев,