Воцарение Петра Первого. Новый взгляд на старые источники - Борис Андреевич Успенский

341; Галанов, 2003. C. 47). «Стрельцы утвердилися содержать не отменно сторону Царевича Иоанна Алексеевича и стоять за него верно», говорит А. А. Матвеев (А. А. Матвеев, 1787. С. 16); «Сперьва они, выборные стрельцы, начали во общее свое согласие к бунту все стрелецкие призывать полки и их возмущать, сказывая им, что бояре неправедно учинили, выбрали меньшаго брата на царство, обошедши большаго» (Там же. С. 20). Восстание стрельцов и солдат удалось успокоить лишь после того, как царем был объявлен Иван Алексеевич[49].

Знаменательным образом начало восстания (15 мая) было приурочено к годовщине убиения царевича Димитрия: «Девятонадесятый [...] день по преставлении благочестиваго царя и великого князя Феодора Алексеевича всея Росии майя 15, в онь же случившися празднуемыя памяти убиения святаго и благовернаго царевича Димитрия московского и всея Росии нового чюдотворца...» (Летописец 1619–1691 гг. — ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 192; ср.: А. А. Матвеев, 1841. С. 18). Выбор этой даты, несомненно, символичен: он указывал на ассоциацию происходящих событий с событиями Смутного времени. Этому выбору соответствовали слухи о том, что Нарышкины убили царевича Ивана и что Иван Кириллович Нарышкин, брат правительницы Натальи Кирилловны, переодевался в царское платье и садился на царское место (см.: Богоявленский, 1941. С. 185). Таким образом, Иван Нарышкин представал как самозванец; вместе с тем слухи об убийстве царевича вызывали в памяти образ Бориса Годунова[50]. Участники событий воспринимали происходящее как реинкарнацию Смутного времени: в их глазах это было новое смутное время. В разрядной записной книге за этот год под 15 мая отмечено: «А того ж числа учинилось смутное время, и то писано в особной книги» (Восстание в Москве, № 1. С. 18; Соловьев, VII. С. 330); имеется в виду книга записей под названием Смутное время (Восстание в Москве, № 207. С. 280; Соловьев, VII. С. 333–336)[51]. Знаменательно, что летом 1682 г. был выпущен указ, предписывающий наказание как за похвальбу, так и за попрек «смутным временем» (Лаврентьев, 1995. С. 218).

Вот что рассказывает об этих слухах Летописец 1619–1691 гг. «И везде от стрелецких полков посланныя навадницы и смутницы на прелесть людем разсеющеся всюду, иде же народу много хождаше, бегущи мимо людий, глаголаше: "Ох! И горе и увы нам всем! Что содеяся ныне во царстве, яко великого государя нашего царевича Иоанна Алексеевича всея Росии Кириловы дети Нарышкина Иоанн да Афанасий убили до смерти!" А во иных местех иныя глаголаше, яко благоверная царица и великая княгиня Марфа Матвеевна, супруга блаженныя памяти царя Феодора Алексеевича всея Росии, из своих царских полат убежав на крылцо, слезно плачющеся, с воплем говорила караульным стрелцом, яко Нарышкины, Иоанн з братом, ее, государыню, били и косу оторвали, а государя царевича и великого князя Иоанна Алексеевича всея Росии хотели задушити подушками, а царевну Софию Алексеевну по ланитам били и за власы драли; и в царьское одеяние он, Иоанн, одевался и на месте царском садился» (ПСР/1, XXXI, 1968. С. 192). И в Мазуринском летописце говорится о том, что Иван и Афанасий Кирилловичи Нарышкины «хотели в Верху удушить царевича Иоанна Алексеевича» (Там же. С. 174): «Стрелцы, все приказы, и выборной полк, салдаты, пришли в город в Кремль [15 мая 1682 г.] во 11 часу дни з знамены и з барабаны, с мушкеты и с копьи, и з бердыши, а сами, бегучи в город, кричали, бутто Иван да Офонасей Кириловичи Нарышкины удушили царевича Иоанна Алексеевича» (Там же). Равным образом Генрих Бутенант сообщает в своем «Правдивом донесении» (датированном 19 мая 1682 г.): «...говорили стрельцы в воскресенье пополудни и в понедельник утром, 14 и 15 мая, открыто на улицах, что Иван Нарышкин хотел одеть на себя одежду царя и сесть на царский трон, приговаривая, что никому, кроме него, так не идет корона, пока молодая царица [Марфа Матвеевна] и царевна Софья Алексеевна в присутствии царевича Ивана Алексеевича не остановили его бранью. Тогда он пришел в ярость, отскочил от трона, схватил царевича и хотел удушить, но так как царевны (die Princeßinnen) пронзительно закричали, он сдержал свою злобу, однако последние все разболтали [...]. В понедельник 15 мая в полдень [...] стрельцы, которые охраняли царские покои, закричали, что Иван Нарышкин хотел задушить царевича, и дали сигнал "К оружию!"...» (Butenant, 1858. С. 334; Галанов, 2003. С. 44–45). В записках другого современника этих событий, земского дьячка, мы читаем: «И майя в 15 день, умысля царьские изменники и всему Московскому государству разорители, съехалися они, изменники, в Верх к великому государю, князь Юрье Алексеевичь Долгоруков с сыном Данилом, боярин Артамон Сергеевич Нарышкин [sic! читай: Матвеев], боярин Иван Максимовичь Языков с сыном с Афонасьем, да князь Григорей Ромодановской, боярин оружейничей Иван Кириловичь Нарышкин з братом, думной дьяк Ларион Ивановичь с сыном, и государевы лекари, Данило Жидовинов с сыном и с товарищем. И удумали они, изменники, вражьим научением, чтоб царьский род извести, а стрельцов и солдатов опоить лютым зельем и змеями, а иных было побивать, а им бы царством владеть и всею святорусскою землею. И тот вор, изменник, Иван Нарышкин, царьскую перьфиру на себя надевал и царем себя он, изменник Иван, называл и на государьское место садился и всякие неистовственные слова говорил» (Тихомиров, 1939. С. 99)[52]. В мемуаре, отправленном из Москвы в Польшу в октябре 1682 г., говорится, что именно игровое или квазиигровое поведение Ивана Нарышкина, своего рода игра в царя, явилась поводом к восстанию, ср.: «Interea Naryskin junior frater matris Petri sumpsit pileum cum mitra principali, et solium ascendens festivo quasi joco dixit: Agnoscite me pro interea esse Dominum...» («Между тем Нарышкин, младший брат матери Петра, взял шапку с митрой и, взойдя на престол, весело, как бы в шутку, сказал: "Признайте меня покамест государем"...» — Ciampi, 1834. С. 78; ср. также: Theiner, 1859. С. 241–242; неточный перевод: Галанов, 2000. С. 255)[53].

Через два дня после начала восстания (17 мая), схватив Ивана Нарышкина, восставшие спрашивали его: «Каково хотение бысть воцаритися и чего ради на себя одеяние царское надевал и на царстем месте садился и многую царскую казну имал...?» (ПСРЛ, XXXI, 1968. С. 197)[54]. Над Иваном Кирилловичем Нарышкиным, как мы помним, висело обвинение в покушении на царевича Федора Алексеевича при жизни Алексея Михайловича (см. выше, гл. II), и восставшие, несомненно, знали об этом; перед тем как расправиться с Нарышкиным, стрельцы говорили ему: «...Да ты же умышлял царевича Феодора Алексеевича всея Росии убить, иже бысть царь, ныне же во блаженном успении;