Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

нагромождает их друг на друга, настойчиво употребляет (чем, впрочем, и сам Бродский грешил) форму глагола «быть» третьего лица множественного числа – «суть» – в значении «есть»: «человек – это слякоть, // суть необретшее форму состояние мира…», «Жизнь вообще-то суть задержка // чего-то большего, что не понадобится вскорости». То он изобретает ситуативные неологизмы: «вбочь», «подслепые».

Он не боится (не замечает?) рифм ни, с одной стороны, банальных («гонец – конец», «вьют – бьют»), ни, с другой – настолько далёких от точности, что их стоило бы назвать скорее созвучиями («жёрнов – рощёной», «животных – Мережковский», «назвать – назад», «учиться – причины», «ежедневно – движение», «забылся – события», «горизонта – нарисованный», и даже «до рожна и – жеребёнка»). Перед нами тот самый случай, когда – и это при остром-то, до болезненности, чувстве словесной, звуковой плоти! – человеку не до слов, не до формы. У него более важные заботы – может быть, не вполне ясные ему самому, но тревожащие постоянно, глубоко и сильно.

Он и не мог быть ровным.

Он идёт напролом – поперёк и помимо хоженых литературных дорог, поэтических и культурных условностей, его доходящая до наивности прямолинейность – во многом отсюда. Следы влияний, скорее невольных, у него, как мы заметили, есть, но почти нет ни сознательного внутрилитературного диалога – работы ли с традицией, спора ли с нею, – ни стремления к ним. Кроме разве упоминания авторов, которых как раз заново открывали в его время, на рубеже восьмидесятых/девя- ностых, – сразу видно, он вполне разделил со своим временем конвенциональный круг чтения: «Уметь не нравиться – сегодня это кукиш, / а завтра Мандельштам, Платонов, Гроссман». (Мандельштам, кстати, один из тех, чьи дальние отголоски можно у него расслышать: «Да не хватает на улыбку кожи // примерно столько, сколько нужно на перчатку. / К тому ж улыбка – щель, расход тепла…» Сразу же вспоминается: «У кого под перчаткой не хватит тепла, / Чтоб объехать всю курву-Москву?» Нет, не цитата. Даже не аллюзия. Именно что отголосок, отзвук – может быть, и неосознанный.)

Вообще же его спор и соперничество, как мы уже сказали, – с бытием вообще, с мирозданием, в котором человеку – в силу его собственного устройства – больно и трудно, с самой Вечностью:

И совесть стала небом – бесконечностью бессонниц,

в сравнении с которой Вечность – мелочь.

В целом это речь, куда более тяготеющая к предлитературности, чем, наверное, согласен был признать и принять сам автор. Речь, пробивающаяся к ней сквозь литературность. Последняя, кажется, так и осталась несколько внешней Банникову: усвоенная (добросовестным, упрямым и неравномерным) усилием, она мешала, сковывала, и он то заковывал себя в неё, как в броню (в битве с Мирозданием), то норовил сбросить. Тем резче у него освобождающие выходы на поверхность речи разговорной, живого, своевольного и трудного сырья.

В нём как будто (не) уживаются несколько разных поэтов, которых объединяют, кажется, только темперамент и постоянное, неукрощаемое внутреннее напряжение, беспокойство и бунт.

То, что быть может только целым, – по частям

я узнаю, не приближаясь к целому ни чуточки.

Быть может, человек с того и начался,

когда придумал имена несуществующему.

Он оказался сильнее и сложнее себя самого; сильнее и сложнее инструментов, которыми пытался справиться с собой и с жизнью.

Начитанность и хтоника, культура и натура не успели срастись в нём в цельность. У него было слишком мало времени на земле.

Макс Батурин (1965–1997)

Родился в Томске. Учился на историческом факультете Томского государственного университета, но не окончил. Работал сторожем, разносчиком телеграмм, журналистом. До 1994 года выпускал свои стихи в самиздате под лейблом «Библиотека юного бодхисатвы». В 1994 году вышла первая «настоящая» книга «Сказано вам русским языком!» (Новосибирск: ЦЭРИС). Был лидером томской поэзии 1980–90-х годов. Придумал «Общество левых поэтов», куда также вошли Николай Лисицын и Андрей Филимонов[6]. В 1989 году совместно с Андреем Филимоновым[7] Анатолием Скачковым объявил о создании Всемирной Ассоциации Нового Пролетарского Искусства. Вместе с Филимоновым[8] написал роман-эпопею «Из жизни ёлупней» (опубликован в самиздате). Покончил с собой. Посмертно вышел наиболее полный на сегодняшний день сборник «Стихотворения» (Томск, 1997). Также публиковался в «Антологии русского верлибра» (сост. К. Джангиров. – М.: Прометей, 1991), антологии «Нестоличная литература: Поэзия и проза регионов России» (сост. Д. Кузьмин. – М.: Новое литературное обозрение, 2001) и др.

© Наследники Макса Батурина, 2023

Звон осколков разбудит

* * *

За штоф купил, за то и продаю —

послушайте историю мою.

Окружающая среда

тихо переливалась в четверг.

Жёлтая тлела звезда.

Урны смотрели вверх.

Листья и мелкий сор

ветер бил о кирпич.

С визгом и лязгом рессор

промчался старый «Москвич».

А я лежал, недвижим,

в ночь устремив свой взгляд.

Если бы не режим,

принял давно бы яд.

* * *

Меня повстречали Оля и Ляля

заверещали они о-ля-ля

меня не чая встретить гуляли

они скучая и тихо скуля

меня они крепко облобызали

ведь мы не виделись с февраля

и бросив в урну букет азалий

который им подарил спекулянт

мне описали свои страданья

мол тра-ля-ля и ещё тополя

беседа в пивном закончилась зале

попойкой на двадцать четыре рубля

а потом мне добрые люди сказали

что Оля б…дь да и Ляля б…дь

и как мне быть теперь я не знаю

смеяться или же хохотать

* * *

Чтой-то сёдня разыгралась

Кровь за ужином в носу,

Всё забрызгала – и брюки,

И блины, и колбасу.

* * *

Почему бы не написать о чём-нибудь жалко-

трогательно-беззащитно-красивом?!

Например: У меня на окне

цветёт фиалка, цветом как спелая слива.

И далее ещё строф десять-двенадцать

о том, как я её берегу и поливаю,

о том, как не устаю ей улыбаться,

о том, как рады ей друзья, которые бывают.

И отдать этот перл в журналы и газеты,

а они напечатают его на розовой бумаге,

и читатели, вечером посетив клозеты

и развернув периодику, окунутся в магию

моей – тише воды ниже травы – лирики,

прочитав, сорвутся с унитазов, забыв спустить воду,

и прибегут ко мне, восхищаясь сквозь бурю мимики,

станут жарко целовать в небритую морду.

А я буду краснеть и смущаться, заикаясь,

буду благодарить, рассыпаясь в книксенах,

до обморока раздавать автографы,

не подпуская никого к окну, где

уже скоро год, как ведут