Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

(«морда», «клозеты») тоже восходят к поэтике раннего Маяковского, как и образ самого героя, способного с гордостью сказать или хотя бы подумать о себе: «Я – ваш поэт». Герой Батурина похож на героя Маяковского ещё и тем, что за маской самоуверенного художника скрывается личность ранимая и тревожная – человек, спасающийся в искусстве от серости, скуки и невыносимости жизни, от безбытности и неустроенности: он пишет про цветущую фиалку, при этом

не подпуская никого к окну, где

уже скоро год, как ведут упорную борьбу

пауки величиной с кулак

и мухи с голубиное яйцо,

свившие себе гнездо в горшке,

где когда-то цвела фиалка.

Но стихотворение можно прочитать иначе – увидеть в нём самоиронию (а может, даже пародию на тех лирических поэтов, которых Батурин как представитель «левых» вряд ли мог принимать всерьёз). В любом случае в эпоху рок-н-ролльных 80-х, когда было написано стихотворение, тема «трогательно-беззащитной» красоты явно не доминировала в искусстве: время требовало других образов, других художественных решений. Здесь вспоминается позиция Николая Некрасова, не разделявшего эстетические взгляды «чистых лириков» («Ещё стыдней в годину горя / Красу долин, небес и моря / И ласку милой воспевать…»). Стихотворение про фиалку писалось не в «годину горя», а в эпоху новых скоростей и ритмов. Но оно, одно из самых пронзительных у Макса, действительно предполагает две возможные интерпретации, и каждая из них – ключ к целому пласту батуринского творчества, а поэт, надо сказать, оставил очень большое наследие: «стихи писал всегда»[22]. Его творчество, к счастью, почти полностью представлено в Интернете на сайте «Поэт Макс Батурин», созданном усилиями друзей и родственников поэта – Ольги Цылёвой, Елены Заславской, Андрея Батурина и Александра Егорова.

С одной стороны, Батурин – поэт очень человечный: многие его стихи наполнены состраданием ко всему живому – той «трогательно-беззащитной» нотой, которая звучит в стихотворении про фиалку. Вот, например, о жалости к дождевым червям:

Я старался не наступать на червей.

Дождь поливал закатное солнце.

Мальчик звал из окна: «Мурзик! Мурзик!» —

наверно, меня. А я не слышал,

я червей дождевых не казнить пытался.

И в жизни Макс Батурин, судя по воспоминаниям близких ему людей, тоже был очень человечным – старался спасти, помочь, «забрать» чужую боль. Так, Ольга Цылёва вспоминает, как Макс действительно чудесным образом исцелил её, спас от последствий травмы: «Однажды дома наткнулась на антенну от старенького телевизора и серьёзно повредила глаз. <…> врачи вынесли вердикт – от механического повреждения начала отслаиваться роговица, зрение будет падать. Вернувшись домой, Макс, как состоявшийся поэт и несостоявшийся врач, а лечить и лечиться он всегда любил, положил мою голову себе на колени и стал… молиться. Он просил Господа сохранить мне зрение и сохранить меня… Я уснула. Макс тихонечко ушёл. С тех пор живу со 100 %-м зрением»[23]. Возможно, в словах поэта действительно есть какая-то сила – по крайней мере, история, рассказанная Ольгой Цылёвой в газете «Томские новости» (27.04.2012), это подтверждает. Но вряд ли Господь услышал бы «молитву» Макса, если бы не было в его душе настоящего сострадания, настоящей человечности. Тема спасения, кстати, – одна из особенно важных для Батурина. Например, она звучит в «кусках из эпоса» «Вдвоём с котом по жизни мы идём»:

Тщедушное тельце кота

я спас от ударной волны.

Как плакал он и хохотал!

Как голову тёр о штаны!

И зажили мы в унисон,

и пили с конфетами квас:

он счастлив был тем, что спасён,

а я – что животное спас.

А далее разворачивается история о жизни с котом Христофором, в котором угадывается и булгаковский кот Бегемот, и кот Васька из басни Крылова, и есть здесь неявная отсылка к тому же Маяковскому, к его «Хорошему отношению к лошадям» – не на образном, а на концептуальном уровне: разговор о жалости, о милосердии, которое спасительно и для того, кто его проявляет, и для того, в чей адрес оно проявляется. В конце концов, Батурин – вслед за своими предшественниками – утверждает, что во всём живом не меньше человеческого, чем в самом человеке. Да и сам батуринский герой чувствует себя таким же «маленьким», «беззащитным», как какой-нибудь Мурзик («Мальчик звал из окна: “Мурзик! Мурзик!” – / наверно, меня. А я не слышал»). Может быть, с этим особым мироощущением и самоощущением связано внимание к мелочам, даже какая-то детскость, непосредственность мировосприятия, которая обнаруживается в стихотворениях Макса:

Длинное тело сверкнуло, упало.

Змея?

Женщина?

Привидение?

Бред.

Ёжик молока попил, убежал.

Но кошачья тема в его творчестве, кроме всего прочего, восходит к стихотворениям Шарля Бодлера «Кошки» и «Кот». Вот, например:

Поцеловав кота в морщинистые губы,

я отошёл ко сну, и снится сон

Или ещё один контекст:

Мысли прыгали, как мячик,

и решил я в эту ночь,

что люблю кота, а значит,

должен я ему помочь.

Во всем этом узнаётся Бодлер:

Когда же снова взгляд влюблённый

Я устремив, в твой взор гляжу —

Его невольно вновь, смущённый,

Я на себя перевожу.

Переклички с Бодлером в данном случае особенно значимы и выходят за пределы обозначенной темы. Здесь обнаруживается ещё один аспект батуринского творчества, связанный с вниманием к порочным, хаотичным явлениям современности. И именно этот пласт творчества раскрывает Макса как поэта очень смелого, эпатажного, откровенного, шокирующего. Понятно, почему Батурин удостоился статуса «скандального» автора. Вряд ли он, сознательно или бессознательно, не оглядывался на Бодлера, тексты которого Максу, судя по всему, были известны: он «составлял сборники стихов Серебряного века, дадаистов, акмеистов и прочих имажинистов», «отпечатывал их на механической пишмашинке “Башкирия” и щедро дарил друзьям»[24]. Так, в одном из стихотворений поэт, описывая любовное переживание («Это пришло. Это круче, чем рыба в перчатках. / Торжество безумия. / Поливальная машина после ночного / сентябрьского дождя»), приходит к формуле «триумф зла», которая явно перекликается с названием бод- леровской книги. «Бодлеру действительность представлялась не просто бесформенной и хаотичной, а уже буквально разлагающейся, отравленной трупным гниением»[25]. Подобную концепцию обнаруживаем и у Батурина:

Хозяин кругов льда соглядатай

через слюду прозорца окуляра стеклярус

через неслышное сердце трупа

через время не выпадешь

стой где вкопан

«Круги льда» в данном контексте ассоциируются с «кругами ада» (Бодлер изначально хотел назвать свою книгу «Лимбы» – верхние круги ада), а идея хаоса реализуется через «разорванность образов»: «ты будешь проклинать меня за магию слов / разорванность образов / извращённость ассоциаций» (Макс Батурин)[26].