Уйти. Остаться. Жить. Антология литературных чтений «Они ушли. Они остались». Том III - Ольга Анатольевна Балла

Но наиболее очевидная перекличка с Бодлером возникает в рамках другого мотива – мотива «растленного духа» («Как по канве, по дням бессилья и позора, / Наш дух растлением до сей поры объят!»), с той лишь разницей, что Батурин, воссоздавая портрет современности, никого и ни за что не критикует. Да, его герой «объят растлением» (ср., например, название стихотворения: «Словеса озверевшего эротомана, камлающего в магнитную бурю под вязом»), но авторская позиция не носит обличающего характера: антигерой – это всё-таки герой эпохи, и, более того, это поэт – значит, о нём остается говорить безоценочно, поскольку «времена не выбирают»:

Я отравлен таблетками, отравлен газом.

Что-то оставшееся выходит за разум.

<…>

У меня не то уретрит, не то гонорея.

Ах, узнать бы, узнать скорее!

Из словесной шелухи составляю книги.

Кто их будет читать, какие ханыги?

В последних строках из процитированного стихотворения вновь угадывается Маяковский, но Батурин не ассоциирует своего героя с «бесценных слов транжиром и мотом», а противопоставляет ему: батуринскому персонажу неподвластно Слово – только «словесная шелуха». Наверное, такое переживание связано ещё и с тем обстоятельством, что Макс, хорошо знавший творчество предшественников, этих «великих мертвецов», как их назвал Гарольд Блум, не мог не рефлексировать по поводу «невеличия» собственного дара: мера искусства была для него высока. И хотя Батурин обладал явно выраженными лидерскими качествами, был «своим» среди многих – «журналистов, рок-музыкантов, деловых ребят новой генерации, студентов»[27] (как говорится в уже упомянутой статье), «болезненность мировосприятия», которую отмечает Ольга Рычкова[28], не могла не провоцировать болезненную же саморефлексию. Поэтому, наверное, в творчестве Макс такой непоследовательный: «в батуринской поэзии было много эпатажа: порой Макс страдал некоторой неразборчивостью, что ли, вовлекая в свои стихи всё подряд»[29]. Дело, наверное, даже не в неразборчивости, а в напряжённом поиске себя, своего слова. Так, «трогательно-беззащитная нота» у Макса соседствует с жёсткой эротикой («Так давай же, давай, своими кольчатыми губами и языком, / ты, забывшая имя своё, / ставшая чем-то более простым, чем грязь») и жестокой иронией:

Я не знаю, о чём были эти длинные предложенья,

вырвавшиеся из упавшего с минарета муллы,

но как красив был крик его, и движенье,

стоившее, в конечном итоге, головы!..

В этом четверостишии угадывается отсылка к садистским стишкам – жанру, весьма популярному в 80-90-е годы: те же четыре строки, та же история о трагическом событии – внезапной гибели персонажа, та же поэтика абсурда (здесь вновь проступает диалог с обэриутами и в частности с Хармсом). Батурин вообще поэт очень ироничный: ирония у него часто обращена на самого лирического героя:

Храни меня господь

В сухом прохладном месте.

Или:

Чтой-то сёдня разыгралась

Кровь за ужином в носу,

Всё забрызгала – и брюки,

И блины, и колбасу.

И дело не только в способности посмеяться над собой – дело в умении с определённой долей стоицизма принять мысль о неизбежности смерти, о трагической логике человеческого бытия (нетрудно догадаться, о каком таком «сухом прохладном месте» идёт речь в процитированном двустишии). Добавить к этому тот факт, что у Макса было несколько попыток самоубийства, – и становится понятным трагический генезис приведённых контекстов.

Истоки творчества Батурина – в эстетических поисках футуристов, символистов, обэриутов, адептов автоматического письма, смеховой культуре. Для многих он так и остался «в ипостаси пересмешника»[30]. Но список влияний будет неполным, если обойти вниманием роль рок-музыки в становлении Макса как поэта. В его стихах упоминаются и Макаревич, и Гребенщиков, и Боб Дилан: «Макс – чистой воды рок- н-ролльщик, непреходящей любовью его всегда были “Роллинг Стоунз”»[31]. Единственная «официальная» книга Батурина «Сказано вам русским языком!», вышедшая в 1994 году, посвящена памяти Майка Науменко. Идея свободы, развёрнутая сквозь призму алкогольной оптики, дух бунтарства и эксцентризма – всё это у Макса в том числе (и, возможно, прежде всего) от рок-н-ролла:

Что ж, заведём музыку, подумаем о свободе

встать или лечь, плюнуть и растереть

<…>

Даже покурим, наверное. Сменим пластинку.

Звонок: Придут в два часа с алкоголем.

Ещё можно поспать. Жизнь продолжается.

День начался.

В этом стихотворении Батурина, посвящённом Андрею Филимонову*, так и улавливаются аллюзии на текст песни «Вперёд, Боддисатва» группы «Зоопарк»:

Мы сидели с моим другом и пили вино

И занимались этим делом мы уже давно

По комнате клубами плавал никотин

И к концу подходил запас сухих вин

Жизнь Макса, как и Майка, оборвалась в молодом возрасте: первому было 32, второму – 36. Для Батурина уход из жизни стал сознательным выбором: Ольга Рычкова связывает его гибель с «ощущением невостребованности и острым, почти болезненным мировосприятием»[32]. В действительности ощущение невостребованности – чувство, которое испытывают многие поэты: в провинции оно переживается особенно остро. Видимо, Макс с ним не справился. Ещё более удивительно то, что он всегда жил идеями, мыслью о литературе – хотел «устроить “настоящий” конкурс поэзии как альтернативу ежегодно проводимому местной писательской организацией; записать кассету со стихами томских поэтов; сделать компьютерную энциклопедию литературного Томска»[33]. Но внутренняя (экзистенциальная) драма, драма человека пишущего, видимо, перевесила реальные жизненные смыслы. Судя по последним стихам, на эту драму наложилась другая – связанная с неудачным любовным опытом: сквозной сюжет цикла «Тридцать третья весна», посвящённого «жене Юле» (17–27 марта 1997 года: цикл написан за месяц до смерти), – сюжет разлуки, очевидно, имеющий биографические истоки. При этом особенно удивляет то обстоятельство, что перед гибелью Макс не только работал журналистом в многотиражке «Советский учитель», но и сам стал деловым человеком «новой генерации», крепко вписанным в прагматичную реальность 90-х. У него, у которого ещё несколько лет назад «совершенно откровенно всё было стихийно», «появилось больше моментов самодисциплины»[34]. На базе «Советского учителя» Макс развернул работу по регистрации и перерегистрации предприятий, «устав от безденежья и алкоголизма», как он сам об этом говорил в беседе с поэтом Андреем Филимоновым[35] И к делу он своему подходил не формально, а как художник: искал в людях типажи, характеры. Этакий «капитализм с человеческим лицом», по выражению Филимонова[36] Но и это дело Макса не удержало…

Очевидно, что Батурин был человеком и поэтом ищущим – прежде всего себя, собственный голос. Его можно было бы упрекнуть в несистемности, в грубой работе с языком, в «извращённости ассоциаций», как он сам выразился, даже в графомании (Макс писал очень много – и не всегда получалось талантливо), но именно на