История сексуальности 2. Использование удовольствий - Мишель Фуко

к очень сильной «юридификации» – к очень сильной «кодификации» в строгом смысле слова – морального опыта. Именно против этого была направлена реакция многих духовных и аскетических движений, развившихся перед Реформацией.

С другой стороны, можно говорить о таких моралях, в которых сильный и динамичный элемент следует искать со стороны форм субъективации и практик себя. В этом случае система кодексов и правил поведения может быть весьма рудиментарной. Точное ее соблюдение может быть чем-то относительно несущественным, по крайней мере, по сравнению с тем, что требуется от индивида для того, чтобы в отношениях, которые он поддерживает с самим собой, в тех или иных своих действиях, мыслях и чувствах, он конституировал себя в качестве морального субъекта; акцент здесь делается на формах отношения к себе, на методах и техниках, с помощью которых их выстраивают, на упражнениях, в которых индивид дается самому себе в качестве объекта познания, и на практиках, позволяющих индивиду преобразовывать свой собственный тип бытия. Такие морали, «ориентированные на этику» (и вовсе не обязательно совпадающие с моралями того, что называют аскетическим отречением), имели очень большое значение в христианстве наряду с моралями, «ориентированными на кодекс»; эти разные типы моралей иногда мирно уживались друг с другом, иногда соперничали и конфликтовали, иногда составляли единую композицию.

Между тем складывается впечатление, по крайней мере в первом приближении, что моральная мысль в греческой и греко-римской Античности была в гораздо большей степени ориентирована на практики себя и на вопрос askesis’a, чем на кодификацию поведения и строгое определение того, что дозволено, а что запрещено. Если не брать в расчет платоновские «Государство» и «Законы», мы находим здесь очень мало отсылок к принципу кодекса, подробно описывающего поведение, которого следует придерживаться, к необходимости инстанции, которой должен быть поручен надзор за применением такого кодекса на практике, к возможности наказаний за совершенные нарушения. Даже если очень часто подчеркивается необходимость соблюдать закон и обычаи, nomoi, главное обычно заключается не столько в содержании закона и условиях его применения, сколько в позиции [attitude] индивида, которая побуждает его их соблюдать. Акцент делается на отношении к себе, дающем возможность не позволять себе увлечься соблазнами и удовольствиями, сохранять над ними контроль [maîtrise] и превосходство, поддерживать свои чувства в состоянии спокойствия, оставаться свободным от любого внутреннего рабства по отношению к страстям и достигать такого типа бытия, который может быть определен как полное наслаждение [jouissance] самим собой или совершенная высшая власть [souveraineté] над собой.

Отсюда – выбор метода, которому я следовал в ходе всего этого исследования, посвященного половым моралям языческой и христианской Античности: помнить о необходимости различать в той или иной морали элементы кодекса и элементы аскезы; не забывать ни об их параллельном существовании, ни о связях между ними, ни об их относительной автономии, ни о возможных различиях в расстановке акцентов; учитывать всё, что может указывать на главенствующее значение практик себя в этих моралях, на интерес к этим практикам и внимание, которое им уделялось, на усилия, предпринимавшиеся с целью их развития, усовершенствования и научения им, на дискуссии, которые велись по их поводу. Это, в свою очередь, означает, что необходимо, очевидно, переформулировать столь часто задаваемый вопрос о наличии непрерывности (или разрыва) при переходе от философских моралей Античности к христианской морали. Вместо вопроса о том, какие элементы кодекса христианство позаимствовало у античной мысли, а какие добавило от себя, для того чтобы в итоге определить, что является дозволенным, а что запрещенным в организации сексуальности, считающейся константой, следовало бы поставить вопрос о том, каким образом в ходе непрерывного развития, заимствования или трансформации кодексов под этими процессами складывались, видоизменялись, перестраивались и множились формы отношения к себе и связанные с ними практики себя.

Было бы нелепо утверждать, что сами кодексы не важны или что они всегда остаются неизменными. Но можно заметить, что в конечном счете все они ориентированы на несколько достаточно простых и весьма немногочисленных принципов; в сфере запретов люди, вероятно, не более изобретательны, чем в сфере удовольствий. Их постоянство также весьма велико; ощутимый рост массива кодификаций (относящихся к выбору мест, партнеров, разрешенных и запрещенных движений) произойдет достаточно поздно в христианстве. В то же время складывается впечатление – во всяком случае, это та гипотеза, которую я хотел бы здесь проверить, – что дело обстоит иначе в отношении способа, каким индивид может признавать себя в качестве морального субъекта полового поведения: здесь существует сложное и богатое историческое поле. Задачей здесь было бы проследить, как, начиная с классической греческой мысли и вплоть до появления сложившейся христианской доктрины плоти и соответствующих пастырских практик, эта субъективация складывалась и видоизменялась.

В этом первом томе я хотел бы наметить несколько общих черт, характеризующих способ, каким греческая классическая мысль понимала половое поведение как область суждений ценности и вариантов морального выбора. В качестве отправного пункта я возьму распространенное в тот период понятие «использования удовольствий», chrēsis aphrodisiōn, и попытаюсь описать аспекты субъективации [modes de subjectivation], с которыми оно соотносится: этическую субстанцию, типы подчинения, формы самовыстраивания [élaboration de soi] и моральной телеологии. Затем, отталкиваясь каждый раз от конкретной практики, существовавшей в греческой культуре и имевшей здесь определенный статус и определенные правила (практика здорового образа жизни, практика ведения хозяйства и руководства домочадцами, практика любовного ухаживания), я попытаюсь проанализировать, каким образом медицинская и философская мысль развила проблематику этого «использования удовольствий» и сформулировала несколько тем самоограничения [austérité], которые впоследствии будут постоянно возвращаться, распределяясь по четырем важнейшим осям опыта: отношение к телу, отношение к супруге, отношение к юношам и отношение к истине.

I. Моральная проблематизация удовольствий

У греков (как, впрочем, и у латинян) трудно найти понятие, подобное понятию «сексуальности» и понятию «плоти». Я имею в виду такое, которое отсылало бы к некой единой сущности и позволяло бы объединить в один ряд разные и, казалось бы, далекие друг от друга явления – не только различные типы поведения, но также и ощущения, образы, желания, инстинкты, страсти – как имеющие одну и ту же природу, проистекающие из одного и того же источника и предполагающие один и тот же тип причинности[20].

Конечно, греки располагают целым рядом слов для обозначения различных жестов и действий, которые мы называем «половыми / сексуальными» [ «sexuels»]. Они располагают соответствующим словарным запасом для обозначения конкретных практик. У них есть более расплывчатые термины, отсылающие в общем случае к тому, что мы называем половыми «отношениями», «контактами», «связями» – такие, как sunousia, homilia, plēsiasmos, mixis, ocheia. Но найти общую категорию, к которой относятся